Страница 5 из 65
— Если я прошу вас привезти мне сегодня два грамма кокаина, значит, мне это зачем-то нужно. Возможно, сегодня вечером этого потребует моя книга. Вы ведь заинтересованы в том, чтобы книга была написана и чтобы все в ней было правильно? Значит, вам следует не спорить со мной, а достать и привезти мне то, что я прошу. Или я должен поговорить лично с Эжени?
И тут я уже не выдержала:
— Вы нас за верблюдов[1] держите, сеньор Фонтина?
"Держать за кого-то" — каталонское выраженьице, я таких нахваталась от своего шефа: он каталонец (хотя и живет почти всю жизнь в Мадриде) и сыплет ими на каждом шагу. Если требования Гарая достигнут ушей Эжени, то с него станется отправить нас на поиски чертова кокаина — в кварталы, что пользуются дурной славой, или в пригороды, в которые отказываются заезжать таксисты. Лишь бы угодить своему самому спесивому автору, к которому слишком серьезно относится. Невероятно, как люди ухитряются заставить всех поверить в свою значимость. Необъяснимый феномен!
— Вы нас за верблюдов держите, сеньор Фонтина, — сказала я ему. — Вы просите нас нарушить закон. Или вы об этом даже не подумали? Кокаин не продают в киосках, и это вам хорошо известно. И в баре на углу его не купить. И потом, почему именно два грамма? Вы хотя бы представляете себе, сколько это? На сколько доз этого хватает? А что будет, если вы не рассчитаете дозу и дело кончится трагедией? Какой тяжелой утратой это станет для вашей жены и для литературы! У вас может случиться удар, или вдруг вы подсядете и уже ни о чем другом думать не сможете. И писать не будете, и путешествовать — с наркотиками границы не пересечь. Вы только представьте: церемония в Стокгольме — к черту! Ваша дерзкая речь — к черту! Карл Густав — к черту!
Гарай Фонтина с минуту помолчал, словно прикидывая, не слишком ли далеко зашел в своих требованиях. Но, видимо, на него очень подействовал мой последний аргумент: он испугался, что может лишиться возможности наследить на стокгольмских коврах.
— Ни за каких верблюдов я вас не держу, — произнес он наконец. — Я же прошу вас купить кокаин, а не продать.
Я воспользовалась его минутным колебанием, чтобы обозначить еще один аспект авантюры, в которую он собирался нас втянуть: — А потом? После того как мы вам его привезем? Мы отдадим вам ваши два грамма, а вы нам — деньги. Я права? И как это может быть расценено? И вы еще говорите, что не держите нас за верблюдов! Полиция все поймет как надо, уж будьте уверены.
Про деньги я упомянула не случайно: Гарай Фонтина далеко не всегда возмещал нам суммы, проставленные в квитанции из химчистки, или выплаченные малярам, или потраченные на оплату заказа гостиницы в Баттикалоа. В лучшем случае он отдавал деньги с задержкой, и мой шеф ужасно смущался и нервничал, когда приходило время напомнить Гараю о деньгах. Так что финансировать порочные желания его нового романа, который еще не дописан и контракт на который нами еще не заключен, — это уже слишком.
Он не ответил. Наверное, собираясь просить нас об услуге, он, как всегда, даже не подумал, что за нее придется платить, и теперь прикидывал, во сколько это удовольствие ему обойдется. Как большинство писателей, он был дармоед и жмот, потерявший всяческую гордость. Он оставлял огромные долги в гостиницах, в которых останавливался, когда выезжал читать лекции (обычно в какой-нибудь провинциальный город). Требовал "сьют" и оплату всех дополнительных услуг. Говорили, что он возил с собой грязное постельное белье и грязную одежду — и это было не чудачеством и не манией: он возил все это (даже носки, по поводу которых не спрашивал у меня совета) из жадности: пользовался возможностью бесплатно постирать все в отеле. Впрочем, это, скорее всего, выдумки недоброжелателей: разъезжать с таким багажом должно быть ужасно неудобно (однако, если верить слухам, однажды организаторам одной из его поездок пришлось оплатить чудовищный счет из прачечной — что-то около тысячи двухсот евро).
— Ты знаешь, почем нынче кокаин, Мария?
Я не знала точно — полагала, что примерно семьдесят евро, но решила назвать большую сумму, чтобы напугать его и заставить отказаться от своей затеи. Надеялась отделаться от Гарая Фонтины и избежать необходимости отправляться бог знает в какие притоны на поиски кокаина для него.
— Восемьдесят евро, насколько я слышала.
— Ого! — И в трубке воцарилось молчание: вероятно, Гарай подсчитывал в уме, во сколько обойдется покупка. — Наверное, ты права: мне хватит и одного грамма. Или половины. Как ты думаешь, можно купить полграмма?
— Не знаю, сеньор Гарай Фонтина. Мне кокаин покупать не доводилось, но думаю, что нельзя. — Нужно было убедить его, что сэкономить не удастся. — Ведь нельзя же купить полфлакона туалетной воды или полгруши. — Сказав это, я подумала, что сравнения выбрала дурацкие, и добавила: — Или полтюбика зубной пасты. — Вот это уже лучше.
Нужно было заставить его окончательно отказаться от мысли покупать кокаин или хотя бы убедить, что искать этот кокаин ему следует самому, не вынуждая нас совершать преступление или тратить деньги — еще неизвестно, получим ли мы их обратно, а лишних средств у издательства нет.
— Можно задать вопрос? Вы хотите попробовать кокаин или просто посмотреть и потрогать?
— Еще не знаю. Это зависит от того, что потребует вечером книга.
Меня рассмешила мысль о том, что книга, тем более ненаписанная, может что-нибудь требовать — хоть днем, хоть ночью — у человека, который ее пишет. Я решила счесть это метафорой и воздержаться от комментариев.
— Я хочу сказать, что если вы хотите только посмотреть, то… как бы это сказать? Вы ведь стремитесь быть писателем для всех, и вы уже писатель для всех — вас читают люди всех возрастов, так что вы не захотите, чтобы ваши молодые читатели подумали, что вы, в наше-то время, только-только узнали о наркотиках! Они решат, что вы с луны свалились, если собираетесь им рассказать, как выглядит кокаин и как он действует. Вы же не захотите, чтобы они вас на смех подняли? В наши дни описывать кокаин — все равно что описывать светофор. Вы себе представляете, какие потребуются прилагательные? Зеленый, желтый, красный, неподвижный, металлический? Смешно!
— Ты о каких светофорах говоришь, о тех, что на улице? — заволновался он.
— О них самых. — Я не знаю, что еще может означать слово "светофор". Может быть, на сленге?
Он немного помолчал. — На смех поднимут, говоришь? С луны, скажут, свалился? — повторил он, и я поняла, что мои слова возымели желаемое действие.
— Но только в том, что касается вопроса, который мы обсуждаем.
Мысль, что какие-то юнцы могут посмеяться хотя бы над одной его строкой, была для него, должно быть, невыносима.
— Хорошо, я подумаю. За один день ничего не случится. Завтра скажу тебе, что я решил.
Я уже знала, что он ничего мне не скажет, что откажется от идиотских экспериментов и ни в чем больше не захочет удостоверяться. И никогда больше не вернется к этому разговору — будет делать вид, что его не было. Он строит из себя противника условностей, человека, не похожего на всех остальных, но в действительности, как Золя и ему подобные, делает все возможное и невозможное, чтобы жить в мире, который он сам же и придумал. Поэтому и в книгах его все так натужно и искусственно.
Я повесила трубку, удивляясь своей дерзости: я отказала не кому-нибудь, а самому Гараю Фонтине, да еще и без ведома шефа, по собственной инициативе! А все потому, что у меня теперь всегда было плохое настроение — из-за того, что я уже не встречала по утрам за завтраком свою "идеальную пару". Их не было, и некому было поднять мой дух. Что ж, хоть в чем-то потеря пошла мне на пользу: я научилась не потакать чужим слабостям, давать отпор самодовольству и глупости. Это было единственное, в чем я выиграла, но выигрыш не шел ни в какое сравнение с тем, что я потеряла.
Официанты ошиблись, а когда узнали правду, не сочли нужным сообщить мне об этом. Десверн не возвратился и уже никогда не вернется, а значит, и "идеальная пара" тоже перестала существовать. Моя приятельница Беатрис, которая тоже иногда завтракала в том же кафе и которой я когда-то показала тех двоих за столиком у окна и рассказала о том, что они для меня значили, однажды заговорила со мной о случившемся, будучи абсолютно уверена, что мне давно уже все известно, что я узнала о трагедии сама: прочла в газетах или услышала от кого-нибудь из официантов. Она просто забыла, что в те дни меня не было в Мадриде: я уехала на следующий день после того, как произошло то, что произошло.
1
Верблюдами в Испании называют наркоторговцев.