Страница 159 из 180
— Пристукнуть надо, ваше превосходительство!
— Ах, да нет же! нельзя, нельзя, говорю я вам! не велено!
Одним словом, беспокойства генерала приняли такие размеры, что Анна Ивановна имела полное основание опасаться за самую его жизнь. В собиравшемся у нее по вечерам интимном кружке часто раздавался голос, произносивший горькие жалобы.
— Семен Семенович истинный мученик, — говорила она, — вы вообразите только, что с него спрашивают, от него требуют… toutes sortes de choses…[260]и при этом никаких средств!.. Вспомните, какой штат нашей канцелярии… c’est affreux![261]
Однако мало-помалу и страшная, разъедающая деятельность Семена Семеныча начала стихать. Постепенно я стал замечать, что он заговаривает о проектах все реже и реже, и даже старается замять разговор, как скоро дело коснется железных дорог, системы взаимного обучения и т. д. В течение самого короткого времени душа его возвратила прежнюю ясность, а щеки снова покрылись густым румянцем, который в сочетании с седыми бакенбардами и соответствующим рангу ростом делал из него в одно и то же время и приятного мужчину, и представительного администратора. Иногда он даже заигрывал со мной по поводу недавних наших проектов.
— Пристукнуть! — говорил он мне с любезнейшей улыбкой на устах. — Пристукнуть? ah, mais savez-vous que l’idée est ingénieuse![262]
Анна Ивановна вторила ему своим детским нервным смехом.
— Когда же, ваше превосходительство, прикажете доложить вам проект о вменении всем купцам в обязанность выстроить фабрику или завод? — прерывал я.
— Пристукнуть! — продолжал генерал, как бы не вслушавшись в мои слова и заливаясь при этом здоровым сочным смехом.
Наконец и совсем все стихло. Однажды, когда я осмелился заговорить об одном проекте, который тяжелым камнем лежал у меня на сердце, то, к изумлению моему, услышал от генерала следующую речь:
— А знаете ли что, mon cher![263] Я убедился, что все эти projets, contreprojets etc[264], — все это niaiseries[265], и что благоденствие края преимущественно зависит от текущих…Поэтому я, конечно, не прочь… иногда… отчего же?.. но все-таки сущность дела заключается в текущих, и потому я решился заняться преимущественно ими!
Вы не поверите, любезный читатель, какую гору сняли с плеч моих эти слова и с каким увлечением я вальсировал в этот вечер с ее превосходительством Анной Ивановной.
— Mais qu’avez-vous donc, cher Nicolas![266] — сказала она мне чуть слышно, когда я усаживал ее на место. Я очень хорошо заметил, что в это время глазки ее искрились и на губах играла томная улыбка.
С этой минуты я сделался ревностным ее поклонником. «Жизнь дана для наслаждения, — рассуждаю я, — а не для того, чтобы кукситься… chantons, buvons et… aimons!»[267]
Переработка концовки рассказа явилась прямым откликом на вмешательство крепостнической реакции в дело подготовки крестьянской реформы. В 1859 году Салтыков, хотя и сохранил подзаголовок «Из «Книги об умирающих»», но фактически вывел Зубатова из общего ряда «умирающих». Он возвратил генералу, разобравшемуся в характере преобразовательной политики, прежнюю энергию и готовность к новым административным «подвигам».
В 1863 году, включая «Зубатова» в сборник «Невинные рассказы», Салтыков вновь переработал рассказ. Он ввел в текст фрагменты, отсутствовавшие в журнальной редакции, возможно, по цензурным причинам (о сеянии ржи на камне, о третьем сорте диалектиков, см. стр. 15–16), снял развернутую характеристику Анны Ивановны, в основных чертах совпадавшую с характеристикой Дарьи Михайловны Голубовицкой из рассказа «Приезд ревизора», вычеркнул отрывок о настроениях крутогорского чиновничества, заметившего, что их генерал, выступающий здесь в качестве преемника князя Чебылкина, начал «задумываться и скучать». Наиболее серьезным изменениям в 1863 году подверглась опять-таки концовка рассказа. Салтыков вернулся к рукописной редакции 1857 года, завершавшейся сумасшествием и смертью Зубатова, сняв при этом лишь последнюю фразу («Через неделю он действительно скончался, нисколько не подозревая, какая глубокая истина заключалась в последних словах его»).
Причины, заставившие Салтыкова вернуться к первоначальной редакции рассказа, следует искать, видимо, в цензурных обстоятельствах. Документация о цензурной истории первого издания «Невинных рассказов» неизвестна, но вполне возможно, что в условиях усилившейся реакции Салтыков сам решил смягчить одно из наиболее острых в политическом отношении мест и тем самым обезопасить свою книгу.
В последующих изданиях «Невинных рассказов» «Зубатов» перепечатывался без существенных изменений.
В конце 50-х — начале 60-х годов образ Зубатова не сходит со страниц произведений Щедрина. Он выступает в «Гегемониеве», в «Скрежете зубовном», в «Литераторах-обывателях», в «Наших глуповских делах», в «Погоне за счастьем». Если слить воедино все то, что говорится о Зуба-тове в этих произведениях, то образ генерала-администратора перерастает в широкий обобщающий сатирический символ, олицетворяющий собой русскую бюрократию, ее опасения, стремления и надежды в тревожные предреформенные годы.
Рогуля — персонаж из «Губернских очерков» (см. наст. изд., т. 2, рассказ «Общая картина»).
…вроде пословиц Альфреда Мюссе…— Имеются в виду «Comédie et proverbes» (1840), одноактные драматические произведения, большей частью — комедии, французского писателя Альфреда де Мюссе, написанные на темы известных пословиц. Произведения эти получили большое распространение в любительских спектаклях светского общества во Франции и в России.
Но не хочу, о други, умирать; // Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать…— строки из стихотворения А. С. Пушкина «Элегия» («Безумных лет угасшее веселье»).
Ведь в наши дни спасительно страданье…— строка из поэмы И. С. Тургенева «Параша» (1843).
…специалисты…утверждают, что на пятьсот грамотеев двести непременно оказываются негодяями…— Сатирический выпад в адрес В. И. Даля и его выступления «Заметка о грамотности (Письмо в редакцию «Санкт-Петербургских ведомостей»)». Утверждая, что без соответствующего умственного и нравственного развития народа распространение среди него грамотности приводит к плачевным результатам, Даль в подкрепление своей мысли сообщает об известном будто бы ему примере, когда «из числа 500 человек, обучавшихся в 10 лет в девяти сельских училищах, 200 сделались известными негодяями» («Санкт-Петербургские ведомости», 1857, № 245, 10 ноября, стр. 1269). Поход Даля против распространения грамотности среди народа впервые был высмеян Салтыковым в «Губернских очерках», в рассказе «Озорники» (см. наст. изд., т. 2, стр. 263 и 539).
…способен и достоин…— слова из формуляра о службе.
…«благорастворение воздухов и изобилие плодов земных»… — слова из богослужения православной церкви (литургии).
…скоро будет святая, и тогда…— Зубатов намекает на возможность получения ордена к празднику пасхи.
Приезд ревизора
Впервые — в журнале «Русский вестник», 1857, декабрь, кн. 2, стр. 771–802 (ценз. разр. — 31 декабря). Подпись: Н. Щедрин.
Рукописи рассказа не сохранились.
«Приезд ревизора» является, по-видимому, одним из тех рассказов, предназначавшихся первоначально для «Губернских очерков» (для «журнальной редакции 1856 г.»), которые, по словам Салтыкова, не были своевременно напечатаны по не зависящим от автора обстоятельствам (см. в наст. изд., т. 2, стр. 515). Действительно, и место действия рассказа — Крутогорск, и упоминаемые в нем персонажи — те же, что и в первой книге Щедрина: генерал Голубовицкий, учитель Линкин, чиновники Порфирий Петрович, Змеищев, Фурначев и др. Кроме того, в рассказе, как и в «Губернских очерках», широко используется материал знакомой Салтыкову вятской действительности.
260
самых разных вещей.
261
это ужасно!
262
а знаете ли, эта мысль заслуживает внимания!
263
голубчик!
264
проекты, контрпроекты и т. д.
265
глупости.
266
Что с вами, дорогой Николай!
267
будем петь, пить и… любить!