Страница 118 из 131
Вместе с «Запутанным делом» повесть «Противоречия» привлекла к себе внимание политической полиции Николая I и послужила одной из причин ареста и ссылки Салтыкова.
(В. А. Милютину). — В. А. Милютин — выдающийся экономист и социолог, с которым Салтыков был связан не только кружковыми, но и дружескими отношениями (см. С. Maкашин, Салтыков-Щедрин, стр. 224–234). Посвящение «Противоречий» Милютину отражало глубокую общность идейных интересов. Содержание повести перекликалось во многом с проблематикой статей Милютина «Опыт о народном богатстве или началах политической экономии» и «Мальтус и его противники», опубликованных почти одновременно с «Противоречиями» в «Современнике» (1847, № 8-12). См. об этом выше, стр. 402–404.
Надо пользоваться и руководствоваться законами Природы: ее созерцает и с нею советуется разум… Сенека. О счастливой жизни, гл. 8. — Изречением из трактата Луция Аннея Сенеки «Ad Gallionem de vita beata» Салтыков указывал на основную мысль повести о «разумности природы», которую он противопоставлял дисгармонии и неестественности общественных отношений. Высказывание древнеримского философа-стоика Салтыков переосмысливал в соответствии с просветительской идеологией сороковых годов. «Одно из самых твердых и общих убеждений нашей эпохи, — указывал В. А. Милютин, — есть убеждение в непреложной разумности природы… в подчинении всего сущего общим и единым законам, водворяющим гармонию и порядок во всех явлениях мира физического и нравственного» («Мальтус и его противники». — «Современник», 1847, № 8, отд. II, стр. 169. Ср. В. А. Милютин, Избранные произведения, стр. 79).
…видя литературу наводненною отовсюду повестями с так называемыми занимательными сюжетцами… — Салтыков имеет в виду поток развлекательной беллетристики, особенно на страницах журнала «Библиотека для чтения», где тянулись из номера в номер «Приключения, почерпнутые из моря житейского» А. Вельтмана, «Два Ивана, два Степаныча, два Костылькова» Н. Кукольника и т. п., которые Белинский обличал в 1846–1847 годах за «невероятные романтические натяжки», «неестественность» и «презапутанность» действия («Современник», 1847, № 1, отд. III, стр. 39; № 3, отд. III, стр. 71. Ср. В. Г. Белинский, т. X, стр. 45, 131).
…публика чувствует потребность отдохнуть от этого шума…опомниться от неистовых воплей и кровавых зрелищ… — Салтыков намекает на поражение романтического направления, перекликаясь с Белинским, который констатировал в «Мыслях и заметках о русской литературе» («Петербургский сборник», 1846), что «романтические драмы, кровавые, страшные, эффектные» пишутся «все реже и реже… скоро они и совсем прекратятся. И хорошо! Лучше вовсе ничего, нежели много великолепного или какого бы то ни было вздору!» (В. Г. Белинский, т. IX, стр. 451).
И дерзко бросить им в глаза железный стих, облитый горечью и злостью… — Заключительные строки стихотворения Лермонтова «1-е января» (1840). Протестующе-обличительный пафос этого стихотворения был особенно созвучен настроениям автора «Противоречий», как и вся лирика Лермонтова, оказавшая глубокое воздействие на писательское самоопределение Салтыкова (см. об этом наст. том, примеч. к стихотворениям).
…пора объяснить себе эту стоглавую гидру, которая зовется действительностью, посмотреть, точно ли так гнусна и неумыта она, как описывали нам ее учители наши… — Под «учителями нашими» Салтыков подразумевает социалистов-утопистов, имея в виду прежде всего Фурье, который неоднократно сравнивал возрождающиеся войны, кризисы, преступления «строя цивилизации» с «головами гидры, множившимися под ударами Геркулеса». «Земля… — писал Фурье в «Теории четырех движений», — взывает к руке второго Геркулеса, чтобы очистить ее от чудовищных социальных явлений» (Шарль Фурье, Избранные сочинения, т. II, изд. АН СССР, М. — Л. 1951, стр. 138–139). Сопоставление цивилизации с «гидрой, изрыгающей реки яда на все человеческие пути», встречается в романе Ж. Санд «Лелия» (см. Ж. Санд, Избранные сочинения, т. 1, Гослитиздат, М. 1950, стр. 9), а также в статье Герцена «Новые вариации на старые темы» («Современник», 1847, № 3. Ср. А. И. Герцен, т. II, стр. 101).
…нет ли в самой этой борьбе, в самой этой разрывчатости смысла глубокого и зачатка будущего… — «Развал» настоящего с его «раздробленностью» общественных интересов, подчеркивал Фурье, «чреват будущим, и чрезмерность страданий должна привести к спасительному кризису» (Шарль Фурье, Избранные сочинения, т. II, стр. 138; т. IV, стр. 131). Белинский и другие русские передовые мыслители, с которыми солидаризируется Салтыков, стремились наполнить этот тезис конкретно-историческим содержанием, предлагая искать «зародыши, зачатки» будущих социальных перемен в самой русской действительности («Взгляд на русскую литературу 1846 года». — «Современник», 1847, № 1, отд. III, стр. 15, 27–28. Ср. В. Г. Белинский, т. X, стр. 20, 32).
…эгоизм, наконец, есть определение человека, сущность его… — В понимании эгоизма Салтыков исходил из так называемой теории «разумного эгоизма» французских просветителей XVII–XVIII веков и Л. Фейербаха. Эта теория была горячо поддержана Белинским, петрашевцами и Герценом, предлагавшим «именно на эгоизме, на этом в глаза бросающемся грунте всего человеческого, создать житейскую мудрость и разумные отношения людей» («Новые вариации на старые темы». — «Современник», 1847, № 3, отд. II, стр. 29. Ср. А. И. Герцен, т. II, стр. 96)
Отвечаю: тогда прекращается прогресс человека… ибо, во всяком случае, результатом всех этих систем лежит одна и та же венчающая их идея счастия, равносильная смерти. — Скептические раздумья Нагибина восходили, по-видимому, к буржуазным социологическим «гипотезам» относительности «счастья и блаженства на земле», обсуждавшимся в статьях В. А. Милютина «Мальтус и его противники». В свете таких «ложных» теорий, подчеркивал В. А. Милютин, связывая их с мальтузианским учением, — «человеку суждено рано или поздно достигнуть того идеального состояния», за которым уже не остается «никакой дальнейшей цели стремлений», кроме «постепенного и постоянного падения». Социалистическая «идея счастья» превращается в свою противоположность, и смерть становится «последним словом науки, самым существенным законом природы», так как «если человечеству суждено всегда развиваться в промышленности, в науке и в искусстве, то человеку суждено также запечатлевать своей кровью каждый из шагов своих на этом поприще; необходимость требует, чтобы над ним тяготела беспрестанно смерть» («Современник», 1847, № 8, отд. III, стр. 162, 172. Ср. В. А. Милютин, Избранные произведения, стр. 72, 82).
…что читал Эккартсгаузена и уж знает, как создан мир… — Иронической характеристикой силлогизмов Крошина Салтыков, очевидно, стремился прояснить свое отрицательное отношение к скептическим теориям. Карл Эккартсгаузен — немецкий писатель-мистик, сочинения которого «Ключ к таинствам натуры», «Религия, рассматриваемая как основание всякой истины и премудрости» и т. п. пользовались популярностью в масонских кругах русского общества конца XVIII — начала XIX века.
Что касается до Марьи Ивановны… — В образах помещицы Крошиной и ее мужа Игнатия Кузьмича отчетливо проступают портретные черты родителей Салтыкова — Ольги Михайловны и Евграфа Васильевича — и угадываются некоторые факты и эпизоды из их жизни.
…неужели вы не видите и другой стороны благотворительности?…она приучает жить на чужой счет того, на кого обращена, заглушает в нем гордость, энергию, все, что делает человка человеком? — Ироническое отношение Нагибина к филантропии во многом совпадает с позицией «Современника» в его полемике с «Московскими ведомостями» по поводу частной благотворительности. Демократический журнал выступал против филантропии, обличая ее «случайный характер» и видя в этой временной форме помощи лишь унижение чувства человеческого достоинства «огромного большинства нуждающихся» (Н. А. Мельгунов. Спор о благотворительности. — «Современник», 1847, № 5, отд. IV, стр. 141).