Дети нашей улицы

64

С тех пор в квартале почти ничего не изменилось. На пыльной земле по-прежнему отпечатывались следы босых ног. Мухи роились в мусоре и то и дело лезли в глаза. Лица оставались изможденными, одежда залатанной, вместо приветствий люди обменивались бранью, в их словах звучало лицемерие. Большой Дом был все так же скрыт от глаз за высокими стенами и погружен в тишину и воспоминания. Справа от него стоял дом управляющего, а слева — дом надсмотрщика. За ним тянулся квартал Габаль, к тому примыкал оказавшийся центральным квартал Рифаа, остальные же дома спускались к аль-Гамалии. Этот район не имел называния, а обитатели его были самыми жалкими и несчастными, считались без роду и племени и звались бродягами. В то время управляющим был господин Рефаат, и он ничем не отличался от прежних хозяев. Главным надсмотрщиком был Лахита — невысокий худощавый мужчина, вовсе не выглядевший сильным, но в драке превращавшийся в огненный ураган, сравниться с которым по скорости и ловкости вряд ли кто мог. После нескольких кровопролитных стычек в разных местах квартала управляющий сделал его своей правой рукой. Род Габаль охранял Гулта. В его квартале продолжали гордиться родством с владельцем имения и полагали, что их квартал самый лучший и что Габаль первый и единственный избранный из всех, с кем разговаривал аль-Габаляуи. По этой причине их мало кто любил. Надсмотрщиком рода Рифаа был Хагаг. Однако он не пошел по пути Али, а брал пример с Ханфаса, Гулты и остальных стяжателей. Хагаг присваивал доходы имения, избивал роптавших и напоминал сородичам о том, что они должны соблюдать заветы Рифаа о презрении к власти и обогащению. Даже у бродяг был свой надсмотрщик по имени Саварис, который, конечно, не имел никакой доли с доходов. Такой вот порядок установился на нашей улице, а дубинки надсмотрщиков и ребабы поэтов убеждали людей, что это и есть справедливость, что десять заповедей исполняются, а управляющий с надсмотрщиками поставлены за этим следить.

Дядюшка Закария, торговец печеным картофелем, был известен в квартале бродяг своим добрым нравом. Надсмотрщику квартала Саварису он приходился дальним родственником. Целыми днями Закария кружил с тележкой по кварталам, расхваливая картофель. В тележке была установлена печка, из которой вился аппетитный дымок, соблазняющий мальчишек кварталов Габаль и Рифаа и завлекающий ребятню из аль-Гамалии, аль-Атуфа, аль-Дарасы, Кафар аль-Загари и Бейт-аль-Кади. Прошло уже немало времени с тех пор, как он женился, а Всевышний все не посылал ему детей. Его тоску скрашивал сирота Касем, сын покойного брата. Поскольку жизнь людей, особенно в квартале бродяг, была подобна жизни наводнявших его собак, кошек и мух, копошившихся в мусорных кучах в поисках пропитания, мальчик никак не стеснял Закарию. А тот полюбил Касема так же, как любил родного брата. Сразу после появления в их семье Касема жена Закарии забеременела, и они увидели в этом доброе предзнаменование. Любовь их к сироте не ослабла, даже когда на свет появился Хасан. Касем оказался предоставлен самому себе. Дядя целый день проводил вдалеке от квартала, а жена его была занята по дому и сидела с младенцем. По мере того как Касем рос, ему открывался мир. Сначала он играл во дворе дома и в квартале, потом подружился с ребятами из кварталов Габаля и Рифаа, гулял в пустыне и проводил время у скалы Хинд, уходил далеко на запад или на восток, поднимался на гору. Вместе с другими мальчишками любовался Большим Домом и гордился своим дедом. Но когда одни говорили о Габале, а другие о Рифаа, он не мог ничего ответить и не знал, как вести себя, когда их последователи вступали в спор или завязывали драку.

Не раз он завороженно смотрел в сторону дома управляющего. Спелые фрукты на деревьях в саду манили его и пробуждали аппетит. Однажды, заметив, что привратник задремал, Касем тихонько пробрался в сад. Никого там не встретив, он, воодушевленный, принялся гулять по дорожкам, срывать плоды гуавы и поглощать их с великим удовольствием. Вдруг Касем оказался перед фонтаном. Взгляд его остановился на бьющей струе воды. Его охватила радость, он скинул галабею и спустился в воду. Касем барахтался, бил руками по воде и обливался, забыв обо всем на свете, пока не услышал грозный голос: «Осман! Собачий сын! Иди сюда, слепой!» Мальчик обернулся на голос и увидел, что из мужской половины дома вышел человек в красной накидке и указывает в его сторону подрагивающим пальцем. Лицо мужчины пылало от возмущения. Касем кинулся из фонтана, выбрался, опираясь на руки, и тут заметил спешащего к нему привратника. Оставив свою галабею там, где разделся, Касем бросился к беседке с жасмином, прилегающей к стене, добежал до ворот, выскользнул на улицу и полетел что было мочи. За ним следом побежали улюлюкающие мальчишки и лающие собаки. Появившийся из ворот привратник бросился в погоню. Он нагнал его посреди родного квартала, схватил за руки и остановился, тяжело дыша. Касем орал во весь голос. Выскочила жена дяди с младенцем на руках, из кофейни вышел Саварис. Тетку обескуражил внешний вид Касема, она взяла его за руку и обратилась к привратнику:

— Господь с тобой, дядя Осман! Ты напугал его! Что он натворил? Где его одежда?

Приосанившись, тот отвечал:

— Управляющий застал его за купанием в своем фонтане. Этого бесенка следует выпороть. Он проскользнул, как только меня сморил сон. Избавь нас от этого хулигана!

Женщина стала упрашивать:

— Прости, дядя Осман! Мальчик — сирота. Это я виновата. — И она вырвала его из рук Османа со словами: — Я сама проучу его. Умоляю тебя, верни его единственную галабею!

Привратник раздраженно махнул рукой и пошел восвояси, бормоча:

— Из-за этого клопа меня отругали. Бесовское отродье, проклятый квартал!

Прижимая к груди Хасана и таща за руку рыдающего Касема, женщина вернулась в дом.