Дети нашей улицы

13

Кадри предложил, утирая лицо полами галабеи:

— Давай покушаем!

Посмотрев на клонившееся к закату солнце, Хумам ответил:

— Да, не будем терять времени.

Они уселись на песок у подножия аль-Мукаттама. Хумам развязал узелок из красного полосатого платка, достал хлеб, фаляфель[5] и лук, и они принялись за еду, время от времени приглядывая за стадом, часть которого бродила неподалеку, а другая отдыхала, лежа. Братья были похожи друг на друга как две капли воды за исключением того, что в глазах Кадри чувствовался взгляд охотника, и это придавало его характеру резкости.

— Если б этот пустырь не надо было ни с кем делить, — с набитым ртом заговорил Кадри, — мы бы спокойно пасли здесь овец.

Хумам улыбнулся:

— Но сюда приходят пастухи из аль-Атуфа, Кафар аль-Загари и из аль-Хусейнии. Если подружиться с ними, то они не будут нам мешать.

Кадри издал нервный смешок, вместе с которым изо рта посыпались крошки:

— У жителей этих кварталов один ответ для тех, кто ищет их расположения, — побои.

— Но…

— Никаких «но». Знаю я один способ: как возьму за ворот и как бодну головой в лоб, чтоб грохнулся лицом вниз или навзничь.

— Вот поэтому у нас и не счесть врагов.

— А кто тебя заставляет их считать?

Хумам заметил, что козленок отделился от стада, и свистнул. Животное замерло и послушно повернуло назад. Он выудил стрелку лука, провел по ней пальцами и отправил в рот, причмокнув. Прожевав, он сказал:

— Вот поэтому мы одиноки. И молчим подолгу.

— А что толку говорить? Ты все время поешь.

Хумам посмотрел на брата в упор.

— Мне кажется, что и тебе иногда одиночество в тягость.

— Всегда найдется что-то, что будет меня тяготить. Одиночество или что другое.

Оба замолчали, было слышно только, как они жуют. Вдали показались пастухи, возвращающиеся в аль-Атуф с горы. Они шли и пели. Один затягивал, другие подхватывали.

— А ведь эта сторона пустыря — продолжение нашего участка. Пойти на юг или на север — конца-края не найдешь, — Кадри звонко рассмеялся. — Везде поджидают враги. Но меня-то никто не посмеет задеть.

Приглядывая за стадом, Хумам произнес:

— Да, ты смелый. Но не забывай, мы живем благодаря имени нашего деда и слухам о дяде, хотя и враждуем с ним.

Кадри в знак несогласия насупился, но ничего не ответил. Он обернулся к Большому Дому, одиноко стоящему неподалеку глыбой с расплывчатыми очертаниями, и сказал:

— Этот дом… Другого такого нет. Со всех сторон окружен пустыней. Совсем близко — улицы с дурной славой. Нет сомнения, его владелец велик. Дед, ни разу не видевший собственных внуков. А они тут, рядом, рукой подать.

Хумам взглянул на дом.

— Отец наш отзывается о нем не иначе, как с благоговением и почтением, — сказал он.

— А дядя так и осыпает проклятьями.

— Как бы там ни было, он наш дед.

— А что толку? Отец надрывается со своей тележкой. Мать работает весь день и полночи. Мы сидим здесь с козами и овцами, босые и полуголые. Он же укрылся за стенами. Бессердечный. Наслаждается всеми благами.

Они закончили кушать. Хумам отряхнул платок, свернул его и убрал в карман, затем лег, заложив руки за голову, и уставился в чистое небо, наблюдая за парящими в нем коршунами. Кадри поднялся и отошел в сторону, чтобы справить нужду.

— Отец рассказывает, — сказал он, — что дед раньше часто выходил из дома и проходил мимо. Но сейчас его никто не видит. Как будто он боится за себя.

— Как бы я хотел с ним встретиться! — отозвался, замечтавшись, Хумам.

— Не думай, что увидишь что-то особенное. Он похож на отца или на дядю, а может, на обоих разом. Я поражаюсь отцу, как он может упоминать о нем с таким подобострастием, когда тот его так обидел?!

— Очевидно, он к нему сильно привязан. Или верит в справедливость обрушившегося на него наказания.

— Или надеется на его прощение!

— Тебе не понять отца. Он добрый человек.

Кадри вернулся на место.

— Он мне не нравится. И ты мне не нравишься. Уверяю тебя, дед выжил из ума и его не за что уважать. Будь в нем хоть капля доброты разве бы он оставался таким черствым? Я думаю, дядя прав, он — настоящее проклятие.

— Наверное, самое ужасное в нем то, чем так кичишься ты: сила и жестокость, — произнес с улыбкой Хумам.

— Он получил эту землю даром, ничего для этого не сделав, — ответил резко Кадри. — Обосновался здесь и возвысился надо всеми.

— Ты противоречишь тому, что только сейчас сам доказывал. Ведь даже наместник не решился жить в этой пустыне.

— И что, ты находишь, что та услышанная нами история оправдывает гнев деда по отношению к нашим родителям?

— Да ты сам злишься на людей по малейшему поводу!

Кадри потянулся к кувшину с водой. Напившись, он сказал:

— В чем виноваты внуки? Он даже не представляет себе, что такое пасти скот. Черт с ним! Хотел бы я посмотреть, что там, в завещании, которое он нам уготовил.

Хумам вздохнул и задумался:

— Богатство зарабатывается нелегко, но оно дает человеку свободу, веселую беззаботную жизнь.

— Ты повторяешь слова отца. Барахтаешься на дне, мечтая о саде и свирели. Честно говоря, дядя мне более симпатичен, чем отец.

Хумам зевнул и, потянувшись, встал.

— В любом случае мы живы, у нас есть крыша, заработок, скот, который мы пасем. Мы продаем молоко, мясо, мать вяжет из шерсти.

— А свирель и сад?

Хумам не ответил. Кадри поднял с земли посох, брошенный у ног, и направился к стаду, но замер и, обращаясь к Большому Дому, отчаянно прокричал:

— Оставишь нам наследство или даже после смерти будешь мстить, как при жизни?! Отвечай, аль-Габаляуи!

«Отвечай, аль-Габаляуи!» — повторило эхо.