Страница 16 из 154
11
Отдых имеет свою прелесть и здесь, где нет цветов и щебечущих на ветках птиц. Суровая земля пустыни ночью становится настолько загадочной, что внушает мечтателю все, что он может вообразить. Над ним небесный купол, усыпанный звездами, в хижине — женщина. Одиночество красноречиво. Печаль — как уголь, погребенный под слоем золы. Высокая стена дома манит истосковавшегося. Как же сделать так, чтобы мой стон дошел до слуха всевластного отца? Мудрее забыть о прошлом. Больше-то у нас ничего не осталось! Ненавижу свою слабость! Проклинаю свою низость! Я приму это наказание и подарю ему внуков. Птица, вольно порхающая по саду, куда счастливее меня. Глаза мои соскучились по воде, журчащей меж розовых кустов. Где же аромат лавсонии и жасмина? Где прежняя беззаботность и игра на свирели? О жестокосердный! Прошло уже полгода, а сердце твое — твердый лед.
Издалека послышалось, как Идрис гнусаво запел: «Чудеса, Аллах! Чудеса!» Идрис развел костер перед своей лачугой, огонь полыхнул как метеорит, рухнувший на землю. Его жена ходила взад-вперед, выпячивая живот, подавала ему то еду, то питье. Когда Идриса свалил хмель, он заорал в тишине, обернувшись к Большому Дому: «А, час мулухии[4] и жареных цыплят! Не забудьте добавить себе яду, домочадцы!» — и снова загорланил.
Адхам с сожалением отметил про себя: «Каждый раз, как я уединяюсь с наступлением ночи, приходит шайтан, разжигает свой костер, буянит и лишает меня покоя!» На пороге появилась Умайма. Оказывается, она еще не ложилась! Она выглядела болезненной из-за беременности и усталой от трудов и нищеты.
— Не спишь? — коротко спросила она.
— Дай хоть часок насладиться жизнью! — с раздражением бросил он.
— Но ты должен отдохнуть, ведь завтра на заре идти с тележкой.
— Только наедине с собой я чувствую, что я хоть в чем-то господин. Смотрю на небо и вспоминаю счастливые дни.
Она громко вздохнула:
— Только б застать, как твой отец будет выходить из дома или входить. Я брошусь к его ногам и буду умолять.
— Сколько раз говорил тебе: прекрати думать об этом! — испугался Адхам. — Этим жалости у него не вызовешь.
Она долго молчала, потом прошептала:
— Я думаю о судьбе ребенка, которого ношу под сердцем.
— Я тоже постоянно о нем думаю, но я уже превратился в скотину.
— Клянусь, ты лучший человек на свете, — с горечью проговорила она.
— Какой же я человек?! — рассмеялся Адхам. — Животное, занятое исключительно поиском пищи.
— Не отчаивайся! Знаешь, сколько тех, кто начинали также, а затем добивались достойной жизни, открывали лавки и строили дома!
— Беременность точно лишила тебя рассудка.
— Ты станешь знатным человеком. И наш мальчик будет расти в роскоши.
Адхам развел руками.
— Напиться пива или накуриться гашиша, чтобы во все это поверить?
— Надо трудиться, Адхам.
Он вспылил:
— Горбиться ради куска хлеба — настоящее наказание. Я беззаботно жил в саду: смотри себе на небо да дуй в свирель. А сейчас я — животное. День и ночь толкаю тележку, ради того чтобы вечером съесть какое-то дерьмо, чтобы были силы подняться утром. Надрываться за пропитание — худшее из наказаний. Настоящая жизнь — в Большом Доме, там не надо гнуть спину за кусок хлеба, там радость, красота и веселье.
Вдруг раздался голос Идриса:
— Правду говоришь, Адхам. Работа — это проклятье. Мы не опустимся до того, чтобы вкалывать. Я же предлагал, присоединяйся ко мне!
Адхам обернулся на голос и увидел фигуру Идриса, стоящего поблизости. В темноте он незаметно подкрался и встрял в разговор. Идрис поступал, как ему хочется.
— Возвращайся к себе в хижину! — Адхам привстал от волнения.
Идрис ответил ему с напускной серьезностью:
— Я вот тоже говорю, что труд — проклятье, он не для благородного человека.
— Но ты зовешь меня заниматься грабежом. Это хуже, чем проклятье. Это мерзость.
— Если труд — проклятье, а грабеж — мерзость, как же быть?
Не желая продолжать разговор, Адхам замолчал. Идрис ждал от него ответа, но Адхам не собирался говорить. Тогда Идрис спросил:
— Хочешь получать деньги, не работая? Такое возможно только за счет других!
Адхам не произнес ни слова. Идрис продолжал:
— Может, тебе по вкусу получать денежки, не работая, и не причинять при этом никому вреда? — он ухмыльнулся. — Вот в чем загадка, сын рабыни!
— Ступай к себе в хижину и там шайтану загадки загадывай! — закричала Умайма.
Жена Идриса громко позвала его, и он ушел восвояси, напевая: «Чудеса, Аллах! Чудеса!»
— Не связывайся с ним ни в коем случае! — обратилась к мужу с мольбой Умайма.
— Он возник передо мной так неожиданно. Я не заметил, как он подкрался.
Они оба молчали, находя успокоение в тишине, пока Умайма не произнесла ласково:
— Сердце подсказывает мне, что я создам из этой лачуги дом, подобный тому, из которого нас выгнали. В нем обязательно будут и сад, и соловьи. В нем мы обретем покой и счастье.
Адхам поднялся с улыбкой на лице, которую она не могла разглядеть в полутьме, и, стряхивая пыль с галабеи, усмехнулся:
— Что за огурцы! Сахар, а не огурцы!.. По спине ручьем течет пот, мальчишки издеваются надо мной ради забавы, ноги стерлись. И все ради крох.
Он вошел в хижину, она последовала за ним со словами:
— Радость и благополучие придут и в наш дом.
— Работай ты, как я, не было бы у тебя времени мечтать.
Каждый улегся на свой тюфяк, набитый соломой. Она не успокаивалась:
— Разве Богу не под силу сделать из нашей хижины такой дом, как тот, откуда нас прогнали?
— Я надеюсь только на одно — что мы туда вернемся, — отозвался Адхам, зевая. Зевнув еще громче, он проговорил:
— Проклятая работа!
— Да. Но избавиться от этого проклятья можно только трудом, — прошептала она.