Дети нашей улицы

8

На рассвете отец вышел из своей комнаты и направился в сад. Адхам наблюдал за ним из самого дальнего угла зала. Умайма стояла в темноте позади, вцепившись в плечо мужа. Они прислушивались к тяжелой поступи отца, но не могли определить, в какую именно сторону он идет. Прогуливаться в этот час без фонаря и сопровождающего было привычкой аль-Габаляуи. Шум шагов смолк. Адхам обернулся и тихо спросил Умайму:

— Может, лучше вернуться?

Она подтолкнула его вперед, прошептав на ухо:

— Будь я проклята, если желаю зла хоть одной душе!

Сжав в кармане свечку, в мучительном волнении Адхам сделал несколько осторожных шагов. Он двигался на ощупь вдоль стены. Рука наткнулась на дверную ручку.

— Я останусь здесь и буду сторожить. Иди спокойно, — прошептала Умайма.

Он протянул руку, толкнул дверь, та поддалась, и он убрал руку. Неуверенно Адхам ступил внутрь и почувствовал, как в нос ударил резкий запах мускуса. Он прикрыл за собой дверь и застыл, всматриваясь в темноту, чтобы разглядеть, где окна, выходящие на пустыню. Из них едва брезжил свет. Адхам понимал, что преступление — если это было преступлением — уже свершилось, когда он вторгся в отцовские покои, и теперь ему не оставалось ничего, кроме как довершить начатое. Он пошел вдоль левой стены, спотыкаясь о стулья, миновал дверь в кладовку, дошел до конца и, оказавшись рядом со столом, выдвинул ящик, сунул в него руку и нащупал сундучок. Адхаму потребовалось время, чтобы перевести дух. Передохнув, он вернулся к двери в кладовку, отыскал скважину, вставил в нее ключ и повернул. Дверь открылась, и он проскользнул внутрь, куда до него никто, кроме отца, не смел войти. Прикрыв дверь, он достал свечу, зажег ее и увидел, что кладовка представляет собой квадратное помещение с высоким потолком. На полу небольшой ковер, по правой стороне изящный столик, на котором лежит огромная книга в переплете, прикрепленная к стене толстой цепочкой. Чтобы прогнать страх, пробежавший по всему телу и дрожащей руке со свечой, Адхам болезненно сглотнул слюну — от духоты сдавило горло. Он подошел к столику, чтобы рассмотреть украшенный золотым тиснением переплет, протянул руку и открыл книгу. Не в силах сосредоточиться, он попытался успокоиться. «Во имя Всевышнего…» — пробежал он написанное в книге персидским шрифтом.

Вдруг послышалось, как распахнулась дверь. От напряжения голова Адхама инстинктивно повернулась на шум, как будто кто-то дернул ее за веревочку. В мерцании свечи он увидел, что выход своей могучей фигурой преградил отец, который смотрел на него холодными, злыми глазами. Замерев и онемев, Адхам уставился на него. Он был не в состоянии даже думать.

— Выходи! — приказал аль-Габаляуи.

Адхам не мог сдвинуться с места. Он застыл как камень, с той лишь разницей, что камень не мог испытывать такого отчаяния.

— Выходи!!! — повторил отец.

Адхам еле очнулся от оцепенения. Отец дал ему пройти. Выйдя из кладовки со все еще горящей в руке свечой, он увидел посреди комнаты Умайму. Слезы одна за другой катились по ее щекам. Отец указал ему, чтобы он встал рядом с женой. Адхам повиновался.

— Ты должен отвечать на мои вопросы только правду, — строго обратился к нему аль-Габаляуи.

На лице Адхама читалась полная покорность.

— Кто рассказал тебе про книгу?

И из него выплеснулось все, как из лопнувшего сосуда:

— Идрис.

— Когда?

— Вчера утром.

— Как вы встретились?

— Он проскользнул в толпе новых арендаторов и дождался момента, чтобы остаться со мной наедине.

— Почему ты не выгнал его?

— Я не смог этого сделать, отец.

— Не называй меня отцом! — резко ответил аль-Габаляуи.

Адхам собрался с духом.

— Ты мне отец, несмотря на твой гнев и мою глупость.

— Это он склонил тебя?

Хотя вопрос был обращен не к ней, Умайма вмешалась:

— Да, господин.

— Молчи, насекомое! — бросил он и опять повернулся к Адхаму: — Отвечай!

— Он раскаивался, был опечален, хотел удостовериться в будущем своих детей.

— И ради него ты согласился?

— Нет. Я сказал, что не способен на такое.

— Что же заставило тебя изменить решение?

Адхам тяжело вздохнул и пробормотал:

— Шайтан!

Отец усмехнулся:

— Ты рассказывал жене о вашем разговоре?

Умайма разразилась плачем, аль-Габаляуи приказал ей замолкнуть, а Адхаму сделал знак отвечать.

— Да, — произнес Адхам.

— Что она сказала тебе?

Адхам молчал, глотая слюну.

— Отвечай, предатель! — закричал отец.

— Она хотела узнать, что написано в завещании. Она думала, это никому не навредит.

Отец посмотрел на него с презрением.

— Значит, ты предал того, кто возвысил тебя над достойными?

— Я не буду оправдывать себя. Милость твоя велика, — простонал Адхам.

— Ты снюхался с Идрисом, которого я прогнал из-за тебя?!

— Я не сговаривался с ним. Это было ошибкой. Только твоя милость спасет меня.

— Господин! — взмолилась Умайма.

— Молчать, насекомое! — не дал ей договорить аль-Габаляуи.

Он переводил мрачный взгляд с сына на невестку, пока не приказал страшным голосом:

— Вон из дома!

— Отец! — взмолился Адхам.

— Убирайтесь, пока вас не вышвырнули! — повторил он басом.