Страница 66 из 142
Военачальник, сам испытавший несправедливость в 1937 году, всегда стремился по мере возможности помочь невинно пострадавшим. Н. А. Антипенко приводит в своих мемуарах одну историю, случившуюся тогда, когда Константин Константинович командовал Донским фронтом:
«Немало усилий потребовалось от тыла фронта, чтобы обеспечить всем необходимым пришедшую к нам 2-ю танковую армию под командованием генерал-лейтенанта А. Г. Родина. Подробную информацию о нуждах танкистов я получил от начальника тыла 2-й танковой армии Суркова — того самого Суркова, который весною 1942 года под Москвой был предан суду военного трибунала за бесхозяйственность.
От него я услышал прелюбопытную историю. Вышестоящие инстанции заменили ему расстрел разжалованием в рядовые и посылкой на передовую (в то время нередко практиковалась подобная мера). Сурков был направлен в одну из армий, оказавшуюся потом на Волге в составе Донского фронта. Глубоко потрясенный несправедливостью обвинения, он утратил всякий интерес к жизни и стал искать случая, чтобы умереть.
Но далее события развернулись самым удивительным образом. Перед началом наступления Донского фронта К. К. Рокоссовский прибыл на участок одной из армий, чтобы лично осмотреть позиции. Командующий фронтом и командарм, тщательно маскируясь, приблизились к высотке, откуда хорошо просматривалась местность в сторону противника. Вокруг свистели вражеские пули. Каково же было возмущение командующего, когда он заметил впереди человека, идущего во весь рост! Он приказал немедленно доставить к нему этого злостного нарушителя маскировочной дисциплины. Ползком и короткими перебежками посыльный приблизился к солдату и передал ему приказание.
Тот явился и доложил:
— Товарищ командующий! По вашему приказанию рядовой Сурков явился.
Рокоссовский, не успев остыть от гнева, резко спросил:
— Какой Сурков?
— Тот самый Сурков, который вместе с вами служил на Дальнем Востоке в кавалерии в мирное время.
Трудно было в нем узнать старого знакомого: весь в грязи, небритый, в рваной шинели.
И удивление, и доброта появились на лице командующего. Уже лежа рядом с ним в кустах, Сурков рассказал ему обо всем, что с ним произошло, и получил распоряжение явиться в штаб фронта.
Через несколько дней Суркову было объявлено, что решением Верховного главнокомандующего он восстановлен в звании генерал-майора. Вскоре он был назначен начальником тыла 2-й танковой армии, с которой и прибыл на Центральный фронт».
Заместитель командующего Донским фронтом генерал К. П. Трубников так описал обстоятельства пленения Паулюса еще в 1943 году, по горячим следам:
«Кольцо окружения сжималось все больше. Связисты запеленговали местонахождение штаба Паулюса. Но не было уверенности, что там находится именно он сам. Мы располагали данными, что Паулюс вылетел в Германию. И вдруг — сообщение: Паулюс объявил о сдаче. Первым получил об этом сведения Шумилов. Его подразделения захватили штаб командующего немецкой армией, но Паулюс заявил, что официально капитулирует только перед начальником, равным или почти равным ему по званию.
Меня одолевали сомнения: Паулюс ли это? Посоветовавшись с Шумиловым, решили, что я лично проверю, прежде чем сообщим К. К. Рокоссовскому.
Паулюса привезли в избу, где находился Шумилов. Я вошел в комнату. Здесь было трое в форме германской армии. Увидев меня в генеральской форме, они встали. Переводчик сказал, что прибыл высший начальник на этом участке фронта.
Паулюс сухо представился:
— Фридрих фон Паулюс, командующий армейской группой. (Здесь память подвела советского генерала. Паулюс никак не мог приписать себе несуществующий знак дворянского достоинства „фон“, ведь он не был дворянином. — Б. С.)
За ним встал второй.
— Генерал-лейтенант Шмидт, начальник штаба армейской группы. Я член партии национал-социалистов. Хайль Гитлер! — И он поднял правую руку наискось вверх (в действительности Артур Шмидт не был членом нацистской партии. — Б. С.).
Я ответил, что сейчас это вряд ли имеет значение, и, обращаясь к Паулюсу, спросил:
— А вы в какой партии состоите?
— Я беспартийный.
После этого отрекомендовался третий:
— Полковник Адам, адъютант командующего армейской группой. В партиях не состою.
Я предложил пленным папирос и чаю. Паулюс поблагодарил. Принесли компот в банках и папиросы. Чая, видимо, не оказалось. Паулюс сразу закурил. Меня терзало сомнение: а может быть, это все же не Паулюс. Сообщу Константину Константиновичу, а он в Ставку — и получится конфуз. Решил уточнять.
— Именно вы будете генерал-полковник фон Паулюс?
— Я генерал-фельдмаршал Фридрих фон Паулюс. Несколько дней назад я получил шифровку из Берлина о присвоений мне нового звания. Я, правда, ее не сохранил.
— Предъявите ваши документы.
— Пожалуйста.
С Шумиловым тщательно рассмотрели документы, фотографию. Сомнений не было! Я стал задавать вопросы о расположении оставшихся в окружении войск, о потерях в период окружения и т. д. Он отвечал спокойно и уверенно. Да, подобными данными мог располагать только командующий группой. Я решил сообщить обо всем командующему фронтом. В соседней избе был телефон ВЧ.
— Как? Паулюса? — переспросил Рокоссовский. — Не может быть. По данным разведки, он улетел в Германию…
— Константин Константинович! Совершенно ответственно заявляю, что он. Лично проверил.
— Значит, можно докладывать в Москву?
Рокоссовский замолчал. Я понял, что он советуется с членом Военного совета Телегиным и маршалом артиллерии Вороновым. Потом он снова заговорил:
— Ты хорошо разобрался, Кузьма Петрович? Как выглядит?
— Неказисто.
— Ну хорошо, покорми, угости водкой и отправляй быстро в штаб фронта.
Я возвратился в избу Шумилова и предложил Паулюсу пообедать.
После обеда направили пленных в штаб фронта на броневике со специальной охраной. Доставили Паулюса поздно ночью. Там его допросили Рокоссовский и Воронов, после чего на самолете отправили в Москву».
Советские генералы были явно удивлены, что германское командование не эвакуировало по воздуху Паулюса и его штаб, а также других генералов, хотя имело такую возможность. Советское командование в таких случаях поступало совершенно иначе. Например, перед падением Севастополя были вывезены самолетами и подводными лодками командующий Отдельной Приморской армией И. Е. Петров, командующий Черноморским флотом Ф. С. Октябрьский и многие другие генералы и адмиралы. Для Паулюса и других германских генералов в Сталинграде вопрос о том, чтобы покинуть своих солдат на произвол судьбы, даже не вставал. Лишь единицы из них были эвакуированы по воздуху как незаменимые специалисты.
Именно Рокоссовскому, как гласит молва, Паулюс отдал свой пистолет. Хотя это как будто противоречит директиве военного совета Донского фронта от 29 января, требующей изымать у немецких военнопленных личное оружие. Если ее выполнили и в отношении Паулюса, то изъять пистолет у него должны были пленившие его бойцы 64-й армии М. С. Шумилова. Хотя, конечно, впоследствии пистолет могли передать и Рокоссовскому.
После победы в Сталинграде участвовавшие в сражении генералы начали «тянуть одеяло на себя». Каждый считал, что более других достоин славы победителя. При этом те генералы, которые участвовали в Сталинградской битве с первого дня, только себя считали «истинными сталинградцами». Многие из них враждебно относились к Рокоссовскому, считая, что он пришел «на все готовенькое» — добивать Паулюса. Эти настроения отразились в донесениях особых отделов.
5 марта 1943 года начальник 2-го отдела 3-го управления НКВД СССР В. Ильин докладывал в Управление Особых отделов НКВД СССР об отрицательных явлениях в частях Донского фронта:
«В штабы армий и штаб фронта приходят донесения, одно из которых всегда исключает другое.
Зам. нач. отдела кадров Донфронта подполковник Николаенко говорит: „Мне приходится разбирать наградные материалы. Командиры дивизий вносят невероятную путаницу в эти дела. В частности, взятие хутора Вертячий приписывают себе несколько дивизий, в том числе 252-я, которая проходила стороной. Чудовищно разрослись споры генералов, мешающие созданию ясной картины военных действий и, в конечном итоге, мешающие ведению войны“.
В ряде случаев на Донфронте имело место зазнайство. Источник провел несколько дней в штабе 62 армии, исключительно стойко дравшейся в Сталинграде. Однако у руководителей армии были настроения зазнайства. Генерал-лейтенант Гуров, член ВС, во всех разговорах подчеркивал, что только армии, бывшие в Сталинграде (62 и 64), могут считать себя защитниками Сталинграда. Эти настроения проявились на митинге в Сталинграде 4 февраля, где о Рокоссовском просто не упомянули.
Члены Военного совета 62 армии занимались восхвалением друг друга и нашли даже своего певца-писателя Николая Вирта, выступившего в „Правде“ со статьями, которые в Москве писатели в шутку называют „Ум и мудрость Чуйкова“.
Начальник ПУ Донфронта генерал Галаджев говорил источнику:
„Я имею ряд сигналов, что ВС 62 армии презрительно относится к нам, штабу Донфронта. У генерала Гурова, видимо, закружилась голова от успехов и это к добру не приведет. Дело не в штабе фронта, не в отношении к отдельным лицам, а в отношении Гурова к самому себе“.
В этом свете некрасиво выглядит поведение ВС 62 по отношению к Герою Советского Союза генералу Родимцеву, командиру 13 гвардейской дивизии.
В свое время (осень 1942 г.) цензура разрешала писать о Родимцеве, т. к. он широко известен за границей. Материалы о Сталинграде шли, главным образом, из дивизии Родимцева, сыгравшей большую роль в спасении Сталинграда. Генерал-лейтенанты Чуйков и Гуров обиделись на это, Гуров прямо говорил источнику — „всю славу Сталинграда отдали Родимцеву“. Вокруг Родимцева создали нездоровую атмосферу, пошли даже разговоры явно недостойные — „Родимцев — генерал для газет, он ничего не сделал“ и т. д.
ВС 62 представил Родимцева к ордену Суворова, а потом прислал в штаб ДФ телеграмму с отменой представления. Родимцев — почти единственный командир соединения, не награжденный за Сталинград.
Сам Родимцев говорил источнику:
„Вокруг моей дивизии идет возня, которая ничего не стоит и не имеет оснований“.
Помощник т. Хрущева подполковник Гапочка, не бывший в последнее время в Сталинграде, видимо со слов тех же командиров, говорил источнику, что Родимцев зазнался.
Писатель К. Симонов, бывший недавно у командующего 64 армией генерал-лейтенанта Шумилова, рассказывает:
„Шумилов просто не может слышать имени Родимцева. Дело объясняется просто — генерал-лейтенант Чуйков, друг Шумилова, всеми силами старается зажать Родимцева, ревнуя его к его славе“.
Кинооператор Р. Кармен говорит:
„С Родимцевым делают странные вещи. Его хотят всячески принизить, хотя он, как герой, выходит за рамки обычного командира дивизии“».