Страница 115 из 142
Разумеется, маршал знал, что всё или почти всё здесь — ложь. В том числе про Борнхольм, на котором советские «гости» засиделись до середины 1946 года, хотя по всей логике капитуляции его гарнизон должен был бы капитулировать вместе со всеми германскими войсками в Дании перед тем же Монтгомери. Но Сталин учитывал важное стратегическое положение Борнхольма у польского побережья. И еще хотел своеобразно отомстить западным союзникам, которым сдалось большинство солдат Восточного фронта в Германии. Раз вы умыкнули у нас из-под носа основные силы группы армий «Висла», то мы удовольствуемся хотя бы Борнхольмом и его гарнизоном!
Неправду пришлось писать Рокоссовскому и про германское население, которое будто бы поняло, что советского солдата бояться нечего. Но по цензурным соображениям другого писать было нельзя. Да и сам маршал, боюсь, осуществлял цензуру памяти. И на старости лет пытался убедить себя, что никаких массовых советских зверств в восточногерманских землях не было, а были лишь отдельные незначительные эксцессы, не стоящие внимания потомков, — хотя для пресечения этих эксцессов ему приходилось издавать специальные приказы.
А вот что писал Рокоссовский о немецких пленных, которых встретил на шоссе после капитуляции:
«Колонна остановилась, чтобы пропустить нашу машину. Сотни немецких солдат смотрят на нас. Некоторые с любопытством, большинство же — с тупым безразличием. Когда-то они были другими. С торжеством победителей маршировали по городам Европы, грабили захваченные страны. Кровью, пеплом и развалинами отмечен их путь на нашей земле. Они кичились своей непобедимостью и сумели многих убедить в ней, пока не столкнулись с нашим солдатом. Потом были бои под Москвой, Сталинград, Курск, Днепр, Варшава, Одер и Эльба. Теперь ничего не осталось от могущества гитлеровской армии. Только колонны пленных — растерянных, подавленных людей в потрепанных зеленых мундирах. Многие из них впервые задумались всерьез и начали кое-что соображать. Пусть, пусть больше думают! Поражение тоже бывает на пользу: оно учит, заставляет даже самых недалеких трезво взглянуть на жизнь и понять меру своей вины и свою ответственность перед историей».
Конечно же при Рокоссовском пленных не расстреливали. Это делали потом, когда машины с высоким начальством проезжали дальше.
Глава двенадцатая
ГОРЕ ПОБЕЖДЕННЫМ!
У действий советских войск на территории Германии и Восточной Европы, кроме чисто военного — победного, был еще и моральный итог. И вот он-то и оказался двойственным. Конечно, советский солдат нес народам Европы, да и самим немцам, освобождение от нацистской оккупации и гнета. Пусть на смену нацистскому тоталитаризму в страны Восточной Европы и в Восточную Германию пришел советский, но он был заметно мягче, главным образом потому, что базировался не на расовой, а на классовой основе. Масштабов холокоста репрессии советских спецслужб и просоветских коммунистических режимов в Восточной Европе не достигли, хотя народам региона они, конечно, принесли много горя.
Но это была только одна сторона освободительной миссии Красной армии. Была и другая, о которой и сегодня, 60 лет спустя, не любят говорить, как о чем-то ужасном и стыдном, в чем нельзя признаваться и самим себе, и окружающему миру даже спустя многие десятилетия. Дело в том, что поведение воинов-освободителей в освобожденной Европе зачастую оказывалось за гранью добра и зла. Они отметились массовыми изнасилованиями, грабежами и убийствами мирного населения. По оценкам немецких историков и журналистов, основанным на данных медицинских учреждений и моргов Берлина, только в столице рейха было изнасиловано порядка 200 тысяч женщин (большинство из забеременевших обратилось в клиники для производства аборта) и около 10 тысяч из них были убиты красноармейцами или покончили с собой. Для всей Восточной Германии, включая территории, впоследствии переданные Польше и СССР, эта цифра — опять-таки по немецким данным — поднимается до 2 миллионов изнасилованных и 100 тысяч убитых.
Конечно, в разных регионах Германии, занятых советскими войсками, число жертв могло быть различным, но не подлежит сомнению, что число убитых измерялось десятками или даже сотнями тысяч. Кстати сказать, число жертв среди гражданского населения Германии в ходе Второй мировой войны до сих пор не подсчитано даже приблизительно. Более или менее точно известно лишь число жертв воздушных бомбардировок союзной авиацией — около полумиллиона человек. Послевоенные масштабные перемещения населения на территории рейха, в Польше и Чехословакии, также сопровождавшиеся массовыми насилиями против немецкого населения, не позволяют сегодня даже приблизительно подсчитать число погибших.
О том, почему советские солдаты вели себя в Германии и Европе столь разнузданно, еще во время войны задавались вопросом люди, с симпатией относившиеся к Советскому Союзу и Красной армии. Так, австралийский военный корреспондент Осмар Уайт, проведший в Германии последние военные и первые послевоенные месяцы, в своих мемуарах описывает немало случаев изнасилований и грабежей, совершенных солдатами английской и американской армий. Он вспоминал:
«Задолго до того, как союзники дошли до концлагерей, в которых зондеркоманды специализировались на уничтожении евреев и славян, и мир узнал, что означали слова Гитлера об „окончательном решении“, солдаты, побеждавшие немцев, начали переполняться гневом и местью. Во Франции и Бельгии из первых рук они узнавали о зверствах нацистов: о массовых расстрелах заложников, бессмысленных избиениях и поджогах, садистских допросах подозреваемых в сопричастности к сопротивлению. Мало кто сомневался в том, что немцы заслужили свою судьбу. Так, вначале с гражданским населением Германии обращались сурово. Радиообращение Эйзенхауэра „Мы приходим победителями!“ подразумевало, что командование имело право реквизировать любое пригодное жилье в полуразрушенных городах. Стариков, больных, детей часто выгоняли из домов в развалины, чтобы они беспокоились сами о себе. „Единственный способ научить krauts (эта кличка немцев происходит от немецкого слова, обозначающего кислую капусту. — Б. С.) тому, что в войне нет ничего хорошего, заключается в том, чтобы обращаться с ними так же, как они когда-то поступали с другими“. Я слышал этот девиз постоянно. Победа подразумевала право на трофеи. Победители отбирали у врага все, что ему нравилось: выпивку, сигары, фотоаппараты, бинокли, пистолеты, охотничьи ружья, декоративные мечи и кинжалы, серебряные украшения, посуду, меха. Этот вид грабежа назывался „освобождением“ или „взятием сувениров“. <…> После того как боевые действия переместились на немецкую землю, солдатами фронтовых частей и теми, кто следовал непосредственно за ними, было совершено немало изнасилований. Количество их зависело от отношения к этому старших офицеров. В некоторых случаях личности нарушителей были установлены, они были отданы под суд и наказаны. Юристы держались скрытно, но признавали, что за жестокие и извращенные половые акты с немецкими женщинами некоторые солдаты были расстреляны (особенно в тех случаях, когда это были негры). Однако я знал, что многие женщины были изнасилованы и белыми американцами. Никаких акций против преступников предпринято не было. <…>
Колонны освобожденных рабов стали обычным зрелищем на всех сельских дорогах. Они шли толпами под весенним дождем, и часто их растерзанные тела можно было увидеть на подходах к мостам — там, где они подорвались на минах. Но они не останавливались. Они были свободны и шли куда глаза глядят. Первыми шли сельскохозяйственные рабочие. Они выглядели крепкими и сытыми. На них были обноски военной формы всех европейских стран. У некоторых были ботинки или сапоги, некоторые шли босиком даже по морозу, другие обматывали свои ноги в лоскутья одеял или мешковину. Они выглядели очень бедно, но физически были в неплохой форме.
По мере того как союзные армии уходили вглубь Германии, вид проходящих мимо стал меняться. Колонны уже не состояли из крепких (или сравнительно крепких) мужчин. Многие хромали и были явно больны и истощены. Среди них были женщины и дети. Почти у всех были ручные тележки или детские коляски с поклажей…
В целом, первые рабы, освобожденные в Рейнланде, не проявляли особенно злобных чувств к своим хозяевам. Даже с жителями Восточной Европы немцы обращались по-человечески или, по меньшей мере, как с ценным домашним скотом.
Я помню, как одна пожилая фермерша подошла к командиру рекогносцировочной колонны недалеко от Безингхайма и стала умолять его задержать ее русского рабочего, который собрался уйти. Ее сын и муж, по ее словам, были в армии, и без русского у нее не оставалось никого для работы на ферме, и зимой их ожидал голод. Мы взглянули на русского. Это был крепкий угрюмый парень, который определенно собирался уйти… Командир сказал что-то непечатное и отдал сигнал двигаться дальше. Когда я взглянул на странную пару в последний раз, женщина сидела в канаве, уронив голову на руки, а русский решительно шагал прочь…
Военные власти сумели установить некоторое подобие порядка на освобожденных территориях. Но когда бывшие подневольные рабочие и узники концлагерей заполнили дороги и начали грабить один городок за другим, ситуация вышла из-под контроля. Лишь некоторым вырвавшимся из лагерей или бросившим работу удалось найти дорогу домой. Большинство скопилось во временных лагерях для беженцев, едва выживая за счет скудных пайков, реквизированных из местных запасов. Некоторые из переживших лагеря собрались в банды для того, чтобы рассчитаться с немцами. Малонаселенные районы, которые не пострадали во время боевых действий, нередко страдали от разбоя этих банд. Я хорошо помню деревушку на реке Флуда, где мне показали растерзанные тела двух детей семи и двенадцати лет, которые стали жертвами пьяных русских, бывших до этого три года рабами на глубокой соляной шахте…
Бронетехника и орудия союзников, покрытые свежей краской, грохотали по дороге, двигаясь через четкие интервалы времени. Полевая форма была приведена в порядок, башмаки и знаки различия сверкали, все без исключения были с наградными ленточками и медалями за прошедшие бои. По сравнению с этими элегантными колоннами, входящими в город с запада и северо-запада, уходящие из него русские выглядели сбродом. Их ватные телогрейки были замаслены и ободраны, транспорт состоял из смеси старых грузовиков и телег, набитых награбленной мебелью, больше половины солдат шли пешком. Они маршировали вдоль автобана под командой младших командиров, которые ехали на немецких велосипедах. Даже знаменитые русские орудия были покрыты слоем сухой грязи.
Британский корреспондент, путешествовавший рядом со мной, сказал с ужасом в голосе: „Боже мой, так это те самые парни, которые проложили себе дорогу от Сталинграда, по пути высекая искры из фрицев?“ И в самом деле, это были солдаты армии, которая разбила две трети немецких сухопутных сил на Восточном фронте, тогда как великолепно вооруженные британцы и американцы с большим трудом одолели оставшуюся треть в Нормандии, Италии и на линии Зигфрида. Это были коренастые степные крестьяне и пастухи. Было видно, что для них не существует трудностей, и им был безразличен вид механизированной мощи, выставленной для того, чтобы произвести на них впечатление. Возможно, подумал я, простые машины войны на долгом отрезке времени никогда не одолеют крестьянина, одержимого тем, чтобы изгнать иноземного агрессора.
Радио, газеты, политика, концерты… Русские мудро подпитывали возрождение в пустыне отчаяния. Они проявили великодушие к последователям чудовища, лежавшего в своей берлоге под горами щебня. Но берлинцы не смотрели на мир так, как этого хотелось бы русским. Везде был слышен шепот: „Слава богу, что вы — британцы и американцы — пришли сюда… Русские — это животные… они отобрали у меня все, что было… они насилуют, воруют и расстреливают…“
Антирусская истерия была настолько сильной, столько ходило вокруг историй о русских зверствах, что шеф англо-американского бюро по общественным связям нашел нужным собрать корреспондентов для того, чтобы дать „разъяснения“. „Запомните, — сказал он, — что среди немцев существует сильное и организованное движение, нацеленное на то, чтобы посеять семена недоверия между союзниками. Немцы убеждены, что им будет на пользу раскол между нами. Я хочу предупредить вас о том, чтобы вы не верили немецким историям о зверствах русских без тщательной проверки их достоверности…“
В любом случае, в русофобии не было ничего нового. Войска сталкивались с этим всю дорогу от Рейна по мере того, как встречали тысячи бегущих на Запад и охваченных паникой людей. Русские идут! Как бы то ни было, но нужно бежать от них!
Когда удавалось расспросить кого-либо из них, почти всегда оказывалось, что они ничего не знают о русских. Им так говорили. Они слышали это от друга, брата или родственника, который служил на Восточном фронте… Ну, конечно, Гитлер врал им! Его теории о высшей расе были абсурдом, как и заявления о том, что британцы — это декаденты, а евреи — недочеловеки с извращенным сознанием… Но, говоря о большевиках, фюрер был прав!
Геббельсовская пропаганда добилась успеха в одном, чему было суждено пережить разочарование поражения. Она вбила в головы немцев параноидальный страх перед „ордами с Востока“. Когда Красная армия подошла к окраинам Берлина, волна самоубийств захлестнула город. По некоторым подсчетам, в мае — июне 1945 года от 30 до 40 тысяч берлинцев добровольно ушли из жизни.
Насколько поведение русских подогрело эту оргию самоуничтожения? Я задавал эти вопросы многим берлинцам. Если отбросить преувеличения, то картина получалась следующая: Красная армия захватила город в яростных боях, разгоряченная жаждой мести. Русские разрушали, грабили и насиловали точно так же, как немцы (по рассказам польских беженцев) делали это четыре года назад в Польше и России…
Загадочные люди эти русские! Изнасилования — и извинения. Кражи — и попытки загладить их продуктовыми дарами. Дикий грабеж разрушенного города — и уже через несколько дней попытки восстановить его…
Никакого террора в Праге или другой части Богемии со стороны русских не наблюдалось. Русские — суровые реалисты по отношению к коллаборационистам и фашистам, но человеку с чистой совестью бояться нечего.
В Красной армии господствует суровая дисциплина. Грабежей, изнасилований и издевательств здесь не больше, чем в любой другой зоне оккупации. Дикие истории о зверствах всплывают из-за преувеличений и искажений индивидуальных случаев под влиянием чешской нервозности, вызванной неумеренностью манер русских солдат и их любовью к водке. Одна женщина, которая рассказала мне большую часть сказок о жестокостях русских, от которых волосы встают дыбом, в конце концов была вынуждена признать, что единственным свидетельством, которое она видела собственными глазами, было то, как пьяные русские офицеры стреляли из пистолетов в воздух или по бутылкам…»