Страница 44 из 66
Часть третья
40. Красный дождь
Депеша 2/21
От: Эдди Финклестайна
Кому: Всем членам ООАМ
Объявив о ликвидации всех других политических объединений, ГИД КА Рэнсом Стоунфеллоу-второй призвал сегодня всех граждан как можно скорее вступить в Тотальнокапитали-таристическую партию. Стоунфеллоу привел перечень многочисленных поощрений членам партии, включая предпочтение при приеме на работу в правительственные и общественные учреждения, скидки на хозяйственные товары и назначение помощников по дому в соответствии с «Двусторонним договором о протезоносных слугах».
И наступил февраль, а с ним ледяные грозы…
Красный туман сменился красным дождем: дождь шел, и шел, и шел, словно небеса истекали кровью.
Бадди опять думал об отце. Он ненавидит своего отца… Он любит своего отца… Черт, он же никогда не знал отца, не имел ни малейшего представления, кто он такой. Вот и все, что он может сказать о своем отце. А теперь он должен его отыскать.
И еще Бадди думал о Ронде, как он думал о Ронде всегда: он любит Ронду но она принадлежит другому.
Он уже соскучился по ним по всем. Он соскучился по Баттерфляй. Он даже по Алефу соскучился.
Что же такое жизнь, в конце концов?
Бадди забрался в старый «Форд Аппалузу[40]», доверчиво одолженный ему Эдди-Чучелом для осуществления целей этого таинственного предприятия. На сиденье рядом с собой он бросил свой старый рюкзак. Если необходимо ехать, он поедет. Езда поможет ему изгнать из своей души страсть, отчаяние и тьму, километры пути высосут все это из него, словно яд из раны.
Он ехал, а дождь и туман сгущались вокруг него: туман окутал все вокруг темно-красным покровом, словно все предметы на земле вдруг стали живыми, пульсирующими сердцами, из которых начала сочиться кровь. Вот в чем главная проблема западной цивилизации, думал Бадди. Мы смотрим на мир и его предметы как на мертвые объекты, мы поступаем с ними, как нам заблагорассудится, а ведь фактически во всем, до самого маленького камешка, до осколка стекла, пульсирует жизнь.
Жизнь, которая в данный момент вроде бы не включала его в себя.
Бадди хотелось вернуть все назад, к самому началу, и все начать заново. Ну и что, если правительство навсегда искривило время? Может быть, новый вариант времени будет лучше? Возможно, как утверждают исследователи, наша жизнь когда-нибудь будет развиваться от конца к началу. И если бы можно было прокручивать историю нашей жизни назад, мы смогли бы оставить ее впереди. Мы стали бы прокручивать кинопленку собственной жизни с конца к началу: умершие восставали бы из гробов и постепенно заново обретали силы и жизненные соки; кровь снова прилила бы к их щекам, зубы вернулись бы в пустые десны, сексуальный аппарат снова принял бы строевую стойку. Зрению возвратилась бы ясность, а слуху – острота…
Пожалуй, если бы можно было прокрутить историю своей жизни назад, мы смогли бы убежать от смерти.
Бадди ехал на север; дождь усиливался, температура падала до тех пор, пока влага, окутавшая все вокруг, не начала замерзать. Тонкая пленка льда покрыла каждый стебель, все листья и ветви деревьев и – самое опасное – мосты, так что машины, легковые и грузовые, если только их водители не проявляли особой осторожности, начинали крутиться на мосту, как хоккейная шайба, будто их колеса совершенно утратили всякую связь с его поверхностью.
Он ехал через горы, в сельскую местность. Голые ветви тополей чертили небо, каждый прутик – в прозрачной стеклянной оболочке, узловатые руки суков указывали все направления сразу. Повсюду, где бы он ни ехал, блестели льдинки, острые и сверкающие, словно алмазы. Ледяной мир, думал Бадди.
Он ехал и ехал, мечтая о том, как бы найти выход; но кто-то пристегнул купол неба к горизонту со всех сторон, и казалось, что выхода нет.
Бадди ехал через горы на север и наконец выехал на высокую безлесную равнину, окруженную горами, – равнину совершенной белизны, одетую снегом; белизна простиралась, насколько хватало глаз, и доходила до дальних горных пиков. Они тянулись к небу плотными, неровными рядами, вздымая вверх истерзанные хребты, острые и иззубренные, словно ножи; между ними открывались темные каньоны, будто врата в непознанные миры. Это была вселенная белизны, нарушаемой лишь перекрещивающимися линиями заборов и змеиными извивами темных, далеко протянувшихся дорог. Вдали вершины отполированной льдом столовой горы сияли в лучах низкого солнца, как золотые города. Поверхность шоссе здесь была испещрена черными волнистыми полосами, словно письменами языка, похожего на арабский: это трещины в дорожном покрытии, рожденные сменой жары и холода, были залатаны более темным асфальтом. Они разворачивались перед ветровым стеклом и уходили под колеса, будто слова, начертанные на пергаменте, будто Бадди ехал по бесконечно разворачивающемуся свитку величайшего текста в мире, но был неспособен его расшифровать.
Вопреки его воле, пока он смотрел на этот пейзаж, в нем стало нарастать чувство, похожее на изумление. Он ощущал в сердце удивительный подъем, хотя какая-то часть его существа продолжала этому сопротивляться. Солнце уже село, и на горизонте, меж нахмуренных бровей облаков, загорались краски; вот и сами облака стали набирать цвет и принимать отчетливые формы. Он разглядел огромного розового буревестника, парящего над равниной: омывающая птицу голубизна отделяла ее от такого же огромного кролика, чьи расцвеченные розовым, оранжевым и желтым уши откидывались назад, бледнея вместе с угасающим светом. Он увидел, как между горными пиками вздымаются розовые и оранжевые фигуры драконов. А потом пала ночь, и первые звезды стали появляться на небе, и свет утекал сквозь эти булавочные проколы в ткани ночи.
Все было так ново, будто создавалось в этот самый момент специально для него.
Может быть, думал Бадди, ему все-таки удастся со временем научиться расшифровывать этот величайший в мире текст.
Часы шли, и перед глазами у Бадди все начинало расплываться. Маленькая машина Эдди с вдавленными в корпус крыльями вздрагивала каждый раз, когда мимо проносились тяжелые грузовики, создававшие свои собственные, отдельные воздушные вихри. Их хвостовые огни, с висящими под ними прямоугольными, похожими на передние зубы брызговиками, сливались в один красный ухмыляющийся рот, готовый раскрыться, чтобы поглотить его целиком. Яркие фары приближавшихся машин тоже расплывались и сливались воедино, словно звездные взрывы, словно навстречу ему мчалась сверхновая.
Надо остановиться, подумал он.
Но остановиться он не мог.
Он включил радио, нашел передачу с проповедником.
Ад – это такое место, где нет силы тяжести. Те, кто обречен на вечные муки в аду, не могут оставаться на дне, их все время тянет вверх, прижимая к самой крыше этого места с невероятной силой, которую даже трудно вообразить. Так что, по сути, они проводят дни, фактически стоя на голове. Если, конечно, это можно назвать днями, потому что там и времени нет: ни одно мгновение в аду никогда не кончается, ни одна секунда не протикает мимо так, чтобы ее можно было сосчитать. И дело не в том, что страданиям грешников нет конца: вполне возможно, что конец их несчастий существует, только им до него никогда не добраться.
39
Пародия на патриотическую песню «Пою свою страну» («Америка»), написанную Сэмюэлом Фрэнсисом Смитом в 1832 г. и исполняемую на музыку британского национального гимна: «My country 'tis of thee, / Sweet land of liberty, / Of thee I sing. / Land where my fathers died! / Land of the Pilgrim's pride! / From every mountain side, / Let freedom ring!» (Страна моя, все о тебе / Светлая страна свободы, / О тебе я пою, / Земля, где умирали мои предки! / Земля – гордость пилигрима! / Пусть со всех горных склонов звенит: Свобода!).
40
Аппалуза – порода лошадей, выведенная на западе США и отличающаяся пятнистой мастью.