Комедиантка

Взбешенный Цабинский обрушил на Гляса поток брани, но тот даже не отозвался, глубоко удрученный своим провалом.

Когда Янка, уже одетая, ожидала Совинскую, чтобы вместе отправиться домой, к ним подошел Владек и учтиво спросил:

— Разрешите проводить вас?

— Я иду с Совинской, вам ведь в другую сторону…

— Совинская просила передать, чтоб вы ее не ждали, она в дирекции и вернется не раньше чем через час…

— Ну что ж, идемте.

— Может, вам мешает букет? Я могу понести, — предложил Владек, протягивая руку к цветам.

— О нет! Благодарю.

— Дорогой подарок! — сказал тот и многозначительно улыбнулся.

— Мне неизвестно, сколько он стоит, — возразила Янка холодно, совершенно не проявляя интереса к разговору.

Владек рассмеялся, потом заговорил о матери и наконец спросил:

— Не заглянете ли вы к нам? Мама больна, уже несколько дней не встает с постели…

— Мама больна? Я сегодня видела ее в театре.

— Не может быть! — воскликнул он, не на шутку растерявшись. — Даю слово, я был уверен… Мать говорила, что уже несколько дней не встает… Она что-то подстраивает… — добавил он мрачно.

Недельская неустанно шпионила за сыном, она всегда хотела знать, с кем у него роман, и очень боялась, что Владек женится на какой-нибудь актрисе.

Возле самых ворот он с величайшим почтением распрощался с Янкой, сказав, что должен бежать к матери и справиться о ее здоровье.

Как только Янка скрылась, он снова вернулся в театр, отыскал там Совинскую, и они долго о чем-то разговаривали. Старуха снисходительно посматривала на собеседника и обещала помочь.

Затем Владек помчался к Кшикевичу, там часто устраивались картежные вечера, на которых всегда был кто-нибудь из публики.

Янка, войдя в свою комнату, поставила цветы в воду, а ложась спать, еще раз взглянула на розы и прошептала:

— Добрая душа!

VIII

— Пожалуйте, уведомление! — сказал Вицек, обращаясь к Янке.

— И что же там?

— Чтение пьесы или что-то в этом роде! — ответил тот, обшаривая глазами комнату.

Янка расписалась на уведомлении — режиссер созывал всю труппу к двенадцати часам дня на чтение пьесы Глоговского «Хамы».

— Шикарный букет! — сказал Вицек, посматривая на цветы в вазе. — Можно было бы сплавить.

— Говори толком, чего ты хочешь, — сказала Янка, возвращая подписанное уведомление.

— Можно еще продать букет, если б вы его дали мне.

— Кто же продает такие букеты и кто покупает?

— Ой, какая вы еще деточка! Другие, как получат цветы, сразу продают их цветочнице, та по вечерам в… саду торгует… Ого! Сколько на них можно еще заработать, если мне их…

— Нет уж… Вот возьми и ступай!

Вицек взял дарованный рубль, раболепно поцеловал Орловской руку и выбежал.

Янка сорила деньгами неосмотрительно.

После ухода Вицека она сменила воду в вазе с цветами и едва поставила их на столик, как явилась Совинская с завтраком.

Сегодня старуха прямо-таки сияла; бесцветные, круглые глаза ее светились необычной доброжелательностью. Янка смотрела на нее с удивлением.

Совинская поставила кофе на стол и, указав на букет, с улыбкой заметила:

— Красивые цветы! От того господина?..

— Да, — ответила Янка.

— Я знаю кое-кого, кто с большим удовольствием присылал бы такие каждый день, — как бы невзначай начала Совинская и принялась подметать комнату.

— Цветы?

— Ну… и кое-что поценнее, если б вы это принимали.

— Скажите этому человеку, что он наивен и совсем не знает меня…

— Ах, милая, от любви каждый глупеет.

— Возможно! — отвечала Янка коротко, но слушала внимательно, предчувствуя какое-то предложение.

— Не догадываетесь, о ком речь?

— Меня это совершенно не интересует.

— Вы его хорошо знаете…

— Благодарю вас, но я не нуждаюсь ни в какой информации.

— Пожалуйста, не сердитесь. Что же в этом плохого? — не унималась Совинская.

— Да, вы так думаете?

— Я же добра вам желаю, как дочери родной.

— Желаете мне, как родной дочери? — спросила Янка, отчеканивая каждое слово и глядя на Совинскую в упор.

Та не выдержала взгляда, опустила глаза и молча вышла из комнаты, но за дверью остановилась и погрозила в Янкину сторону кулаком.

— Подожди! Святая! — прошипела она с ненавистью.

День был пасмурный и холодный, не переставая моросил дождь, тротуары покрылись толстым слоем грязи, по небу медленно ползли серые тучи, предвестники осени.

В театре Янка застала лишь Песя, Топольского и Глоговского. Глоговский, улыбаясь, подошел к ней и протянул руку:

— Добрый день! Я вчера думал о вас, и вы меня непременно должны поблагодарить за это.

— Спасибо! Но все же очень любопытно…

— Я не думал плохо, нет… Не думал так, как думает наш брат о таких красивых женщинах, нет, пусть я сдохну, нет! Я думал… Бог ты мой! Никак не вылезти из «я думал»… Откуда в вас столько силы? Откуда?

— Должно быть, оттуда же, откуда и слабость: врожденное, — ответила Янка усаживаясь.

— Наверно, у вас есть какой-то пунктик и вы, уцепившись за него, идете вперед, — вмешался Топольский. — И у этого пунктика желто-рыжие волосы, около десяти тысяч рублей годового дохода, пенсне и…

— И можешь не кончать! Глупость сказать никогда не поздно — она не старится, — прервал Глоговский Топольского.

— Четыре коньяка! Вы ведь тоже выпьете с нами?

— Благодарю! Никогда не пила и не пью.

— Но тут просто необходимо… хотя бы пригубить. Пусть это будет началом поминок по моей пьесе.

— Преувеличение! — буркнул Песь.

— Увидим! Что ж, господа, еще по одной… на помин души! — Глоговский снова разлил коньяк по рюмкам.

Он смеялся, острил, приглашал входивших актеров в буфет, шутил, но чувствовалось, что под этой деланной веселостью кроются беспокойство и неуверенность в успехе.

На веранде стало шумно: Глоговский каждого угощал, и все было бы очень хорошо, если бы не плохая погода, — она явно портила настроение.

Цабинский то и дело смотрел на небо; сняв цилиндр, он озабоченно почесывал голову; директорша ходила мрачная, как осенний день; Майковская метала огненные взгляды на Топольского, ей не терпелось устроить ему сцену, губы у нее посинели, глаза были красны не то от слез, не то от бессонницы. Гляс тоже бродил как отравленный. После вчерашнего провала он не рассказал еще ни единого анекдота; Разовец рассматривал в зеркале свой язык и жаловался жене Песя; даже Вавжецкий был не в настроении, в чем он и не замедлил признаться.

Сонливость разлилась в воздухе, всех заразила скука.

— Половина первого… Пошли читать, — сказал Тобольский.

Выдвинули на середину сцены стол, расставили стулья, и Топольский, вооружившись карандашом, начал чтение.

Глоговский не стал садиться, он ходил, описывая огромные круги вокруг стола, и всякий раз, приближаясь к Янке, шепотом делился с ней своими впечатлениями, та вполголоса смеялась, а Глоговский снова отходил. Он явно нервничал: то сдвигал шляпу на затылок, то ерошил волосы, курил одну папиросу за другой; все это, однако, не мешало ему внимательно наблюдать за происходящим.

Дождь не прекращался, вода ручейком текла из водосточных труб. День тусклым светом заливал сцену. Было так тоскливо, что будучи не в силах усидеть спокойно на месте, актеры начали перешептываться. Гляс пытался попасть окурками Добеку в нос, а Владек потихоньку дул в голову дремавшей Мировской. Из гардероба доносился визг пилы и стук молотка: это машинист сцены мастерил на вечер подставки.

— Пан Глоговский, здесь нужно немного сократить, — замечал время от времени Топольский.

— Пожалуйста! — отвечал Глоговский, не прекращая своей прогулки.

Шум становился все громче.

— Каминская, идешь со мной в Налевки? Хочу купить себе отрез на платье.

— Хорошо, заодно посмотрим осенние плащи.

— Это что будет? Вставка? — спросила Росинская у жены Песя, усердно орудовавшей вязальным крючком.