Страница 24 из 80
Но Памела была озабочена.
— Мы обманули ее, Родди. Я думаю, ей и впрямь лучше переночевать на ферме.
— По-моему, пусть решает сама. Держу пари, с ней ничего не случится, — ответил я уверенно.
Моя работа настолько заслонила от меня все остальное, что я совершенно выпустил из виду недавнее потрясение, которое пережил ночью на лестнице.
* * *
Долгая дорога в Бристоль была сплошным удовольствием; туда мы ехали через Эксмур, а вернуться решили по берегу моря. Мы на самом деле поселились в красивейшем краю. Снова попав в большой деловой город, мы ощутили приятное волнение. Нам понравился Бристоль с его крутыми улицами, просторной долиной, внезапно открывающейся взору, с гаванью, заходящей далеко в город, с кранами, взметнувшимися над старыми домами, и с пароходами, прокладывающими путь чуть ли не среди трамваев. Памела собиралась сделать бесконечное множество покупок для дома, а я занялся книгами и открыл счет в магазине. У цветочника с неподобающей фамилией Увяллоу мы оставили распоряжение в вечер первого спектакля «Саломеи» послать Уэнди пунцовые розы, потом быстро позавтракали и отправились в театр, где мне приготовили места и передали записку от Милроя, он убедительно просил нас после представления прийти за кулисы.
Интересно было наблюдать за игрой актеров в этом Легком изящном спектакле и прикидывать, кого бы они могли сыграть в моей приближенной к жизни пьесе. К счастью, Уэнди нам понравилась, очень удачной показалась и постановка, осуществленная Питером, так что, пройдя за кулисы, мы вполне искренне могли сказать каждому что-то приятное.
Радушие, с каким за кулисами театра встречают доброжелательного критика, всегда кружит голову. Но может быть, не следует принимать это радушие за чистую монету? Может быть, эта бурная радость — всего лишь политика? Думаю, что нет: ведь актеры дольше, чем кто-либо из нас, сохраняют юношескую пылкость. Я был менее откровенен: никому из них я ни словом не обмолвился о своей работе, хотя Милрой поддержал Питера и горячо просил меня написать для них пьесу. За чаем в кафе я вовлек Уэнди и Питера в пространный разговор о членах труппы, об их лучших ролях и слабостях. Остроты так и сыпались.
День прошел плодотворно, нам с Памелой понравилось вечернее представление, оно оказалось удачнее по темпу и лучше передавало атмосферу, чем утренний спектакль, так что, когда в воскресенье мы отправились домой, я вез с собой целую кучу заметок.
Мы не смогли противостоять соблазну подняться на Порлок-хилл. Машина взлетела на этот высокий холм, словно птица. Восторженный возглас, вырвавшийся у Памелы, когда она посмотрела назад на раскинувшиеся внизу вересковые поляны, заставил меня неосторожно повернуть голову, и машина пошла по самой кромке обрыва, но все обошлось. Какие места!
Огромные зеленоватые мысы были заштрихованы полосами проходившего вдалеке дождя, по ним бежали лиловые тени облаков, невысокие холмы поднимались, как волны. Безудержная, беспричинная радость овладела мной: я выбрал Девоншир, и теперь он принадлежит мне. Даже когда мы добрались домой, меня не покидала мысль о моих новых владениях.
Подходя к дверям, мы увидели миссис Джессеп и Чарли, короткой дорогой они возвращались на ферму.
— Ну, Лиззи недолго томилась в одиночестве, — засмеялась Памела.
Она повернула ключ в замке и сразу направилась в кухню; через минуту я услышал, что она зовет меня. Памела и Лиззи сидели за столом, обе белые как мел.
— Родди, — сказала Памела, — Лиззи видела привидение.
Я так и сел. Это уже не сплетни. Лиззи было не узнать, она тяжело опиралась локтями на стол, обвиснув, словно мешок, лицо от потрясения и испуга казалось опухшим и пошло пятнами. Она подняла на меня глаза, в них было глубокое страдание.
— Ох, мистер Родди! Подумать страшно! Вы столько вложили в этот дом, все так удобно устроили! Но вам и мисс Памеле жить здесь больше нельзя, никак нельзя, послушайте меня!
— Лиззи, милая, — прервала ее Памела, — постарайтесь все вспомнить; расскажите нам как можно точнее, что именно вы видели.
— Чего уж там стараться, мисс Памела, ведь это врезалось мне в сердце, я до самого моего смертного часа этого не забуду. В холле это случилось, я как раз запирала дверь. Верхний засов высоковат для меня, пришлось встать на стул. Свет горел только внизу, наверху было темным-темно. Сперва я услышала Виски. Вдруг он как завоет и — да защитит нас Господь! — в ту же минуту, смотрю, он уже под сундук забился, распластался на полу от ужаса, глаза горят, будто две лампы, зубы оскалил. Это была леди, мисс Памела. Я завизжала, как сумасшедшая, уж очень я испугалась, увидев ее, ведь я знала, что я одна в доме. Сначала-то я подумала, она такая же настоящая, как вы. Стоит наверху, перегнулась через перила и смотрит вниз, в холл. Вся в белом и волосы длинные, светлые, но милостивый Боже! Какой же страшный был у нее взгляд!
— Ну чем он был страшный? — спросила Памела.
Лиззи заплакала.
— Не спрашивайте, мне бы только хоть когда-нибудь забыть его. Глаза голубые, жуткие, будто она прямо в ад уставилась. Меня как ледяным ветром пронзило. А потом, я и моргнуть не успела, она исчезла. Я чуть Не упала, чуть сознание не потеряла. Сердце так колотилось, будто вот-вот из груди выскочит. Еле добралась до своей комнаты.
— Бедная Лиззи, — сказал я машинально. — У вас был шок.
— Я и заснуть не могла, не спала ни минутки, поверьте мне, мистер Родди. Думала, утром не встану, но лежать тоже не лежалось. Встала, пошла к ранней мессе, а потом уж так душевно поговорила со священником! Очень он хороший, этот наш отец Энсон, мудрый человек. Он велел мне тут одной не оставаться.
— Да мы вас больше и не оставим, Лиззи, — сказала Памела.
Так, значит, теперь священнику все известно!
— А что говорит миссис Джессеп? — поинтересовался я.
— Она зовет меня, когда в следующий раз я останусь одна, ночевать на ферме. А еще говорит, нет сомнений, что Паркинсоны видели то же самое. Она сказала, что если у призрака голубые глаза, так это та леди, что разбилась на скалах.
Мы оставили бедную Лиззи за работой — пусть успокаивает нервы, а сами пошли пройтись по холмам. Было жарко. Небо и море сверкали на солнце. Тревога, с которой я слушал рассказ Лиззи, рассеялась.
— Я не склонен принимать ее слова на веру, — сказал я Памеле. — Очень уж похоже на то, как обычно описывают привидения, — леди в белом с длинными светлыми волосами. И ведь Лиззи самой хотелось увидеть призрак; без него ей было никак не обойтись, раз уж она здесь живет. Да она бы уронила себя в собственных глазах, если бы ничего не увидела! Одна-одинешенька ночью в доме с привидениями!
Памела покачала головой.
— Ты посмотри, в каком она состоянии, Родди! Только игрой воображения этого не объяснишь.
— Самовнушение еще и не до того может довести.
— Призрак по ее описанию очень напоминает портрет Мери Мередит.
— Вот именно! Лиззи просто наслушалась рассказов про нее.
— Не знаю, почему ты настроен так скептически, Родди. Скепсис нам не поможет.
— А если дать волю истерике, это поможет? Я не отметаю все твои доводы, я согласен: в доме что-то творится, на нашу психику действуют какие-то флюиды.
— Но разве ты не видишь — это «что-то» проявляется только в тех случаях, когда рядом есть восприимчивая душа? Чем больше чего-то ждешь, тем сильней настраиваешься, тем скорее подпадаешь под власть навязчивой идеи. Надо перестать об этом говорить.
— Нет, Родди, ничего не выйдет.
— А что еще можно сделать?
Памела некоторое время шла молча, потом закурила сигарету и по рассеянности бросила спичку на землю. Вереск был сухой и вспыхнул, как порох. Мне пришлось затоптать разгоревшийся маленький пожар. Я тут же извлек из этого мораль.
— Вот видишь, как вредно сосредоточиваться на этой теме!
Вскоре мы повернули назад, надеясь, что Лиззи напоит нас чаем.
— Знаешь, Родди, — серьезно сказала Памела. — А я верю, что Лиззи на самом деле видела Мери, и я рада — ведь теперь мы знаем самое главное: мы знаем, кто бродит по дому. Теперь остается узнать почему. У меня предчувствие, что, если нам удастся узнать причину, мы сможем положить конец нашим неприятностям.