Страница 130 из 171
Лицо Хлебонасущенского немножко вытянулось. «А, чем черти не шутят?» – подумал он в эту минуту и решился принять свои меры, какие, по соображениям, окажутся нужными.
Кузьма Герасимыч, по относительной маловажности своего сообщения, получил только «серенькую[298] взаймы» и забожился, что буде окажется нечто, то уведомит, не медля ни минуты.
И точно, в тот же самый день, часов около шести вечера, Полиевкт Харлампиевич получил от него уведомление весьма важного свойства, которое заставило уже не шутя вытянуться его физиономию.
XXVIII
НАДЕЖДА ЕЩЕ НЕ ПОТЕРЯНА
Успокоив и утешив, насколько хватило силы и уменья, свою жену, Бероев вышел иа ее нумера с невыразимой болью и злостью в душе. Часа два беседы с нею помогли окрепнуть несокрушимому уже теперь убеждению в том, что она от начала до конца послужила неповинною жертвою – сперва гнусной прихоти князя Шадурского, а потом – еще более гнусной его трусости и подлой, подпольной интриги. Височные жилы и глаза его наливались кровью, грудь высоко и тяжело подымалась от судорожного дыхания, и ногти невольно впивались в ладони крепко сжатых кулаков, когда он сходил с лестницы полицейского ареста. Вся злоба, ненависть и жажда мести, какие только могут существовать в сердце человека, кипели у него против Шадурского. Но в то же время воспоминание о петле, которую так неожиданно увидел он на стене карцера своей жены, это лицо, изможденное глубоким страданием, эти поседевшие в столь короткое время волосы и наконец та скорбь и отчаяние, которые звучали в каждом слове ее рассказа, надрывали его сердце болью и жалостью, почувствовать какие может только безгранично любящий, близкий человек. Эта скорбь говорила ему, что нечего терять ни минуты времени, что надо действовать и спасать – как можно скорее спасать ее отсюда, пока еще уцелели в ней жизнь и рассудок.
Не составив себе никакого определенного плана о том, какие принять теперь меры и как именно начать действовать – он как-то наобум поехал прямо к акушерке. Но посещение это вышло вполне неудачно. Ни мольбы, ни угрозы – ничто не заставило ее признаться в истине дела. Кулак-баба тотчас же сообразила, во-первых, что с этого барина взятки гладки, тогда как Хлебонасущенский уже дал, да и еще дать обещался, а, во-вторых, изменение показания пахнет теперь тюрьмою, если чем не похуже, так как ребенок скраден, а за это, да еще за ложное свидетельство, она сама становится участницей уголовного дела. Вследствие таких соображений она, как и перед приставом, заперлась во всем, очень сухо отвечала Бероеву, плакалась, что ее, неповинную и темную женщину, хотят, бог знает почему, запутать в какое-то скверное дело, и наконец, без дальних церемоний, настоятельно стала требовать, чтобы Бероев тотчас же вышел вон из ее квартиры.
Делать было нечего, надежда лопнула, исхода не видать – и Бероев совсем упал духом.
Выйдя от нее на двор, он чувствовал, как у него подкашивались ноги, как закружило и одурманило голову… Ему сделалось дурно… С трудом дотащился он до подворотни и, в изнеможении и отчаянии, опустив на руки свою голову, оперся ими об стену. Иначе он бы не выдержал и упал бы на месте.
Дворник, который до той минуты, сидя на приворотной деревянной тумбе, флегматически покачивал ногою в лад какой-то песне, что мурлыкал себе под нос, обернулся и поглядел на него с изумлением.
«Что за притча такая?.. Некогда, кажись бы, надрызгаться… Шел к бабке-голланке совсем, как быть надо, тверезый человек, а вышел – словно три полштофа сразу хватил… Пойтить поглядеть нешто?»
И он, разглядывая, неторопливо подошел к Бероеву.
– Эй, сударь!.. нехорошо… с утра-то!.. Право, нехорошо. Ну, что стоять-то так?.. Ступайте-ка лучше… пойдем я провожу – извозчика кликну… Потом – не резонт. Э-э!.. Да он никак болен!.. А я думал – пьян, – сообразил он, заглянув в побледнелое лицо Бероева. – Эй, барин… слышьте, что с вами? Больны вы?.. Ась?.. Воды бы испить, что ли… Пойдем, сведу в дворницкую, передохните чуточку, а здесь – нехорошо… Народ ходит.
И, подхватив больного под руку, он осторожно спустился с ним в свою «дворницкую», низенькая дверь которой выглядывала тут же, в подворотне.
Выпив стакан воды, Бероев пришел в себя.
– Надо быть, разговор какой у вас вышел, – принялся толковать с ним дворник, – это, что ни на есть, сволочь последняя – эта самая бабка-голланка. В Христов день с проздравкой придешь – гривенник, сука, отвалит, а больше и не жди… Вот в полицию теперь таскают – там, надо быть, в портмуне-то заглянуть ей…
Бероеву явилась внезапная мысль.
– Послушай, брат, – начал он, – не замечал ты, месяца три с небольшим назад, была ли у нее одна женщина… родить к ней приезжала, и жила потом несколько дней?
– Да здесь их много приходит к ней… Это случается. А какая такая женщина из себя-то?
Бероев как можно подробнее и понятнее старался описать ему приметы своей жены.
Дворник раздумался.
– М-да… этта, помнится, кажись, что была… Как же, как же, помню!.. Точно что, приезжала и родила тут… мальчика, сказывали, родила… Она и опосля того приезжала сюда сколько-то разов… Это я теперичи доподлинно вспомнил.
– Где теперь этот ребенок?
– Да у ей, у бабки же должон быть, там оставлен… Она этим делом займается, воспитывает тоже.
– Его нет теперь там… Верно, отдала куда-нибудь… Ты не знаешь?
– Не знаю, может, и отдала… у них всяко случается!
– Он с неделю назад еще был тут – это я знаю положительно.
– С неделю?.. Постой-ка, брат… с неделю…
Дворник потупился и снова стал припоминать. У Бероева чуть дух в груди не захватило от ожидания и надежды.
– С неделю… Н-да, точно… Теперь вот, помню… оно и в самом деле, не больше как ден шесть минуло. Стою я этта часу в шестом у ворот, а девка ейная вышла с младенцем – на руках у ей младенец в салопе завернут был. А я еще шутем окликнул ее: «Куда, мол, несет те нелегкая с дитем-то?» – А она ухмыляется: «Гулять, – говорит, – иду». Постояла малость, поглазела так на стороны, да и пошла. А потом через сколько-то времени вернулась, только уж одна, без ребенка. Я себе и подумал: «Верно, снесла куда ни на есть, аль, может, у родителев оставила».
– И этого ребенка ты точно не видел?
– Не видел, точно не видел… Да и зачем? Мне оно ровно что ни к чему.
– А не помнишь, он один в то время был у нее на воспитании?
– Кажись, что один… Другого-то не чуть было, а по крику надо бы услышать; ну и видишь иной раз тоже, как воду аль дрова принесешь. А видал-то я раз два эдак случаем, точно – одного только.
– И вот в эту неделю его там не было?
– Надо быть, и в самом деле не было, потому, коли бывают у нее эти самые робятки на спитании, так с ними завсегда девка эта ейная водится, а все эти дни, кажись, не при деле она: так себе, попусту валандается.
По мере этих расспросов лицо Бероева прояснилось: надежда еще есть – спасение возможно. Это придало ему новую бодрость.
– Ты не заметил ли, – продолжал он наводить на дальнейший след словоохотливого собеседника, – не приезжал сюда около этого же времени один господин, пожилой, небольшого роста, с бакенбардами?
И он постарался напомнить ему фигуру Хлебонасущенского, хотя и сам был знаком с этой фигурой только по рассказу следственного пристава.
Дворник опять потупился и стал соображать.
– Как же, как же… Три раза был… точно. Эге, да вот оно что! Теперь вспомнил! – внезапно воскликнул он, оживляясь глазами и улыбкой. – Впервой-то, помнится, приехал он на извозчике в тот самый раз, как девка дитю со двора унесла. После него, только что уехал, она чуть не следом и унесла – с полчаса времени прошло опосля того, не больше. А потом он два раза на своих лошадях приезжал, парой – рыженькие еще эдакие лошадки, шведочки – хорошие лошадки! Не знаю уж для каких делов, а только точно что был; третёвадни последний раз этта приехал, и долго сидел; я еще к кучеру подошел: «Чьи, мол, такие лошади?» А он, пес, облаял: «Господские», – говорит. «А чьего господина?» – «Мово», – говорит. «А как зовут, мол?» – «Зовут, говорит, зовуткой, бабиной дудкой», да еще нехорошее слово такое ввернул, ляд его дери! А больше с того разу и не приезжал.
[298]
Кредитный билет в пятьдесят рублей (жарг.).