Страница 113 из 125
Ответы были получены почти одновременно, и все единогласно подтверждали, что благодаря свойству самой краски крашеное сукно в кусках невозможно изготовить совершенно однородного цвета. О6 этом отец мой, со своей стороны, уведомил генерал-лейтенанта Дамба.
Надо сказать, что в это время в Петербурге свирепствовал грипп, который зачастую принимал опасную форму, и отец мой как раз захворал этой болезнью, и притом в такой степени, что у него появился сильный жар и расположение к бреду. Естественно, ему был предписан безусловный покой.
Между тем генерал Ламб отправился с обычным рапортом в Гатчину, где в то время жил Государь, и по приезде своем застал Его Величество верхом на коне, едущим на смотр. На вопрос Императора, нет ли чего-нибудь нового или важного, Ламб отвечал: «Ничего особенного, Государь, кроме письма вице-президента Мануфактур-коллегии Саблукова с ответом от фабрикантов, которые сообщают единогласно, что окрашивать сукно в кусках в совершенно однородный цвет решительно невозможно».
— Как невозможно? — вскричал Император. Затем, произнеся скороговоркой: «Очень хорошо!», не сказал больше ни слова, сошел с лошади, пошел во Дворец и тотчас же отправил нарочного фельдъегеря к военному губернатору Петербурга, графу Палену, со следующим приказанием:
«Выслать из города тайного советника Саблукова, уволенного от службы и немедленно отправить назад посланного с донесением об исполнении этого приказания».
Я сидел над моим бедным отцом в комнате, соседней с его кабинетом, когда петербургский обер-полицмейстер, генерал-майор Лисаневич, близкий друг нашей семьи, вошел в комнату и быстро спросил меня: «Что делает ваш батюшка?»
— Лежит в соседней комнате, — отвечал я, — и я боюсь, не на смертном ли одре.
— Неужели! — воскликнул Лисаневич. — Тем не менее я необходимо должен его видеть, ибо имею сообщить ему немедленно приказание от Императора.
С этими словами он вошел в спальню, и я машинально последовал за ним.
Лицо несчастного моего отца было совершенно багровое, и он едва сознавал, что происходит вокруг него. Лисаневич два раза окликнул его; «Александр Александрович!» Отец, очнувшись немного, сказал: «Кто вы такой? Что вам нужно?» — «Я Лисаневич, обер-полицмейстер.
Узнаете Вы меня?» Отец мой отвечал: «Ах, Василий Иванович, это вы! Я очень болен: что вам нужно?» — «Вот вам приказ от Императора». Отец мой развернул бумагу, а я в это время поместился так, чтобы иметь возможность прочесть бумагу и в то же время следить за ее действием на лице моего отца. Он прочел бумагу, протер глаза и воскликнул: «Господи! Да что же я сделал?»
— Я ничего не знаю, — возразил Лисаневич, — кроме того, что я должен выслать вас из Петербурга.
— Но вы видите, любезный друг, в каком я положении.
— Этому горю я помочь не могу: я должен повиноваться. Я оставлю у вас в доме полицейского, чтобы засвидетельствовать ваш отъезд, а сам немедленно отправлюсь к графу Палену, чтобы донести ему о вашем положении; вам же советую отправить к нему вашего сына.
Я возблагодарил Бога, заметив, что несчастный отец мой из багрового цвета постепенно перешел в бледный, ибо я, признаюсь, опасался, что с ним может приключиться апоплексический удар. Моя дорогая матушка, которая в такие тяжелые минуты была исполнена энергии и присутствия духа, зная, что Император сначала всегда бывает неумолим, немедленно послала на нашу дачу, находившуюся в двух милях от города, приказание, чтобы в комнате садовника, которая отапливалась печью, была приготовлена постель. Хотя это было зимой, но не было особенного мороза, и поэтому матушка немедленно велела приготовить карету и послать за доктором.
Я поехал тем временем к графу Палену, который был очень привязан к моему отцу и во многих случаях бывал очень добр и ко мне лично.
— Вот так история, — встретил он меня.
— Хотите стакан лафита? (Это была известная привычка у Палена предлагать стакан лафита всякому, кто попадал в беду.)
— Никакого мне лафита не нужно… — с нетерпением перебил я его. — Мне нужно только, чтобы вы оставили моего отца на месте!
…— Это невозможно. Скажите Вашему отцу, что он знает, насколько я его люблю, и что тут я ничего не могу поделать; и что, если кто-то из нас двоих должен отправиться куда подальше, так это придется сделать ему. Пусть во что бы то ни стало уезжает из города. Ну а после мы посмотрим, что можно будет для него сделать. Но, черт возьми, почему его высылают?
— Об этом мы ничего не знаем, ни я, ни мой отец.
Вернувшись домой, я нашел уже все приготовленным для отъезда моего отца. Добрая матушка была неутомима; она крепко закутала его в меховую одежду, велела постлать постель в карете, в которую его внесли, сама села с ним, а доктор следовал рядом в другом экипаже. Через три часа после распоряжения Павла отец мой уже проехал городскую заставу. Полицейский чиновник, все время находившийся в нашем доме, тотчас донес об этом Палену, как военному губернатору, а последний отослал обратно государева фельдъегеря с рапортом, что приказание Его Величества исполнено в точности.
Вечером того же дня я поехал проведать отца. Матушка и доктор находились при нем, и врач сообщил мне утешительное известие, что никаких серьезных последствий опасаться не надо. Но, увы, с ним все-таки сделался легкий паралич, от которого он никогда уже не оправился.
Спустя два дня после этого происшествия получено было извещение, что Государь вместе со всем Двором на следующий день прибудет в Петербург. По обыкновению был назначен вахтпарад и очередь идти в караул как раз была моя. Из ста шести человек, составлявших мой эскадрон, девяносто шесть должны были явиться на парад верхами, что составляло весьма значительное число. Надо заметить, что если лицо, носившее известное имя, подвергалось какому-либо взысканию со стороны Императора, то обыкновенно эту немилость разделяли и другие члены этой семьи, находившиеся на службе. Вот почему мое появление на параде почти немедленно после отставки и изгнания из столицы моего отца было для меня делом довольно щекотливым. Но делать было нечего, и мне все-таки надо было явиться вовремя со всем моим эскадроном. Правда, я знал, что он хорошо обучен, но всегда могли произойти ошибки, и последствия их могли оказаться для меня весьма важными; и не только для меня, но и для моего эскадрона и даже для всего полка; так бывало не раз при подобных обстоятельствах.
Тогдашний наш полковой командир князь Голицын велел еще накануне вывести мой эскадрон, чтобы сделать репетицию парада, но офицеры и солдаты были так взволнованы, что все шло плохо, и генерал наш был в отчаянии. Я попросил его однако же успокоиться и не делать выговоров, обещая ему, что все пойдет хорошо. Я сам похвалил солдат, приказал им отправиться в баню, затем плотно поужинать и спокойно лечь спать. Что касается до офицеров, которые подвергались наибольшей опасности, то я попросил их не думать ни о чем и только внимательнее прислушиваться к команде. В казармах я отдал строгое приказание, чтобы солдат не будили, пока я не приеду сам.
В описываемое время все солдаты также носили букли и толстые косички со множеством пудры и помады, вследствие чего прическа нижних чинов занимала очень долгое время, так каку нас полагалось всего два парикмахера на эскадрон, так что солдаты, когда они готовились к параду, принуждены были не спать всю ночь из-за завивки. Но этого я никак не мог допустить в моем опасном положении, в котором все зависело от состояния первов моих солдат. Поэтому я велел собрать всех парикмахеров со всего полка, приказав им как можно скорее причесать мой эскадрон, благодаря чему солдаты могли освободиться раньше и выспаться как следует.
В пять часов утра я велел их разбудить, а к 9 часам люди и лошади были готовы, выстроены перед казармами и смотрели весело и бодро. Я сел на своего красивого гнедого мерина Le Chevalier d'Eon,[158] поздоровался с людьми, дал им пароль, и мы отправились ко Дворцу.
158
Аршеневский Илья Яковлевич (1757–1820) — сенатор, опекун Санкт-