Страница 87 из 88
Лаврушин отдернул руку.
И снова потянулся к «органу».
– Господи, не оставь меня, – прошептал он.
Собрался с силами.
И услышал отдаленный отзвук прекрасной музыки, которая, через миллиарды световых лет, через тысячелетия рвалась к нему. Между ними стояли преграды, океан злых сил не давал пробиться ей. Но она все‑таки пробивалась.
Лаврушин уже уверенно нажал на клавишу.
* * *
Три из четырех Старых Кораблей были разрушены. Их перемололи пулеметы и пушки, их раздолбали импульс‑заклинания. Разваливаясь на куски, они не ложились на землю, а погружались, грузно тонули в ней.
Но громадный флагман остался в строю. Он застыл перед главной, серой, старинной стеной замка. Его бушприт взламывал самые древние и прочные заклятия. На капитанском мостике девяностопушечного фрегата возвышался обтянутый лохмотьями кожи скелет в истлевшем капитанском мундире и треуголке. Вместо глазниц в черепе сияли драгоценные камни, в которых плескалась темная квазижизнь. Призрачный капитан выкрикивал страшные заклинания, нос корабля уставился в стену.
Рядом долбили по стене тяжелые стенобитные орудия.
И вот поползла по старому камню первая трещина. Откололся первый кусок.
Голос капитана становился все более торжествующим. Проклятия и заклинания сотрясали эфир вокруг него, зыбкость и неустойчивость поражали предметы.
А трещины ползли ядовитыми змеями. Они пожирали стену. И стена предательски сыпалась.
Из плазмопробойника шестиногой бронемашины ванхватов вырвался шар, врезался в стену, рассыпался искрами. Поднялись клубы пыли. Дым рассеялся. И донесся вопль ликования.
В стене замка зиял пролом!
Через пролом, по головам друг друга, круша врагов и друзей, рванула нечисть. А за ней шли воины‑люди – если в них что‑то осталось от людей. Тараторили «Шмайсеры», звенели тетивы арбалетов, стучали мечи.
Враг проник за замковую стену.
Каждый воин солнца стоил много, но враг был очень бесчисленен. Он продавливал, сминал боевые порядки. Он грязной жижей растекался по улочкам. И вот он уже бьется перед дверями Старого Замка.
На большой площади не было свободного места. Все друг друга били, рвали зубами, рубили, стреляли. Схватка перекинулась на широкие гранитные ступени с мраморными античными статуями.
Илья Муромец, Конан и Горец бились втроем, плечом к плечу. От их доспехов отскакивали пули и лезвия. Их оружие крушило все вокруг, и казалось – нет ему преград. Но вот Конан упал на колено, и какая‑то мелкая волосатая тварь вцепилась ему в плечо острыми зубами. Вот Горец дрогнул, и вражеский меч задел его ногу. Вот Муромец оступился, и тут же на нем повисло с десяток злобных чешуйчатых чудищ, но он встал, подняв громадный вес, и одним движением расшвырял их.
Защитники, как бы отчаянны не были, редели. И вот по дверям главной башни замка ударили поочередно магический и плазменный заряд. Старое дерево треснуло. Начало тлеть.
– Умрем героями! – крикнул Конан, опуская меч на противника.
* * *
Мелодия прорвалась. Она соединилась с тем, кто вызывал ее из таких глубин, которые не в силах представить человеческое сознание. Она прошла сквозь разум вызывавшего, сквозь пальцы. Она вошла в «орган».
И из «органа» она вырвалась наружу. И ей подчинился окружающий мир.
Лаврушин, закрыв глаза, играл. Пальцы его существовали сами по себе.
Трудно сказать, понравилась бы эта музыка стороннему слушателю. Вряд ли. Единственный слушатель – Степан корчился от боли на полу. Он изо всех сил прижимал ладони к ушам, однако не мог заглушить звук, который продирал насквозь, бензопилой вгрызался в тело.
Но все‑таки музыка была прекрасна. Хотя и создана не для того, чтобы нравится кому‑то, а для того, чтобы ломать пространство‑время.
Пальцы бегали по клавишам все быстрее и быстрее – в нечеловеческом темпе.
Музыка звучала все громче. Она металась под сводами. Она рвалась наружу, из «готического» зала.
И она вырвалась из плена. И устремилась на свободу.
* * *
На миг битва замерла. Все застыли, будто само время остановило свой бег.
А потом из недр замка вырвалась очистительная теплая волна. Нечисть падала, билась в корчах, расползалась, тщетно ища укрытия в щелях и ямах.
Над Цитаделью плыл звон. Невиданная сила кружилась, взламывала боевые порядки ледяного воинства, сдвигала и опрокидывала танки и орудия, рвала на части тела. Клюнул носом и зарылся в землю Старый Корабль из Преисподней. Рухнули зомби, распадаясь на части, и на их лицах было счастье – их души освобождались из плена.
Закрутилась на месте машина‑паук ванхватов, ее орудия беспорядочно заработали, кося своих. Застрелился щтурмбанфюрер СС, не выдержав обрушившейся на него мелодии. Вонзил себе в руку клыки Большой Вампир, и упал, понимая, что сейчас его душа рухнет вниз.
– Закрывается! – закричал оставшийся на командном пункте полковник третьей мировой, глядя на экран, где было увеличенное изображение со спутника.
Фиолетовая стена провала начала распадаться. Сначала на несколько правильных частей. А потом будто налетел на нее ветер и разорвал в клочья, развеял по свету.
– Музыкант закрыл провал! – крикнул полковник, и на его глазах выступили слезы.
– Победа! – крикнул капитан‑инженер, пытаясь приблизить изображения со спутника.
– Рановато для победы… Но Цитадель они не возьмут.
На экранах было видно, как восстанавливались боевые порядки солнечных ратников. И как гнали, уничтожали, рубили нечисть.
* * *
Лаврушин играл и играл.
Наконец обессиленно уронил голову на руки.
Музыка ушла.
Но она сделала свое дело.
Лаврушин был совершенно истощен. Музыка, уходя, звала его с собой, в неведомые дали. И трепетная послушная душа Музыканта устремилась вслед за ней. И смерть на миг показала свое лицо. Поманила. Сладкоголосо пообещала счастье и успокоение.
Сколько Лаврушин пробаллансировал на грани? По земному времени – несколько минут. По внутреннему – очень и очень долго. Настолько долго, что он устал думать и взвешивать. Он устал бороться.