Страница 67 из 100
С его приближением исчезли все препятствия; он достиг входа во Фракийский Боспор; византийский флот вышел из гавани для того, чтобы встретить спасителя империи и перевезти его в столицу. Поток был стремителен и непреодолим, а те насекомые, которых отогрели лучи императорского благоволения, исчезли при первом взрыве бури. Первой заботой Андроника было овладеть дворцом, приветствовать императора, подвергнуть его мать заключению, наказать ее фаворита и восстановить общественный порядок и спокойствие. Вслед за тем он отправился к гробнице Мануила; зрителям было приказано стоять в некотором отдалении; но в то время, как он преклонялся перед гробницей в позе человека, который молится, они слышали или вообразили, что слышали, выходившие из его уст выражения торжества и злобы. “Теперь я уже не боюсь тебя, мой старый недруг, заставивший меня скитаться по всему миру. Тебя плотно уложили под семью крышками, из-под которых ты не встанешь, пока не раздастся звук трубы, которая всех призовет к последнему суду. Теперь пришла моя очередь, и я очень скоро растопчу моими ногами и твой прах, и твое потомство”. Из того, каким он был впоследствии тираном, мы можем заключить, что именно таковы были его чувства в ту минуту. Но трудно поверить, чтобы он выразил членораздельными звуками свои тайные помыслы. В первые месяцы его управления его намерения прикрывались маской лицемерия, которая могла вводить в заблуждение лишь чернь: коронование Алексея совершилось с надлежащей торжественностью, а его коварный опекун, держа в своих руках тело и кровь Христа, с жаром заявил, что он живет для служения своему возлюбленному питомцу и готов умереть за него. Но его многочисленным приверженцам было поручено настаивать на том, что приходящая в упадок империя неизбежно погибнет под управлением ребенка, что римлян может спасти лишь опытный монарх, отважный на войне, искусный в делах управления и научившийся повелевать из продолжительного знакомства с превратностями фортуны и с людьми, и что на каждом гражданине лежит обязанность принудить скромного Андроника принять на себя бремя государственных забот. Даже юный император был вынужден присоединить свой голос к общему хору и просить о назначении соправителя, который тотчас лишил его верховного сана, отстранил от пользования верховной властью и оправдал опрометчивое заявление патриарха, что Алексея можно считать умершим с той минуты, как он поступил под охрану своего опекуна. Однако его смерти предшествовали заключение в тюрьму и казнь его матери. Запятнав репутацию императрицы и возбудив против нее страсти толпы, тиран подверг ее обвинению и суду за изменническую переписку с венгерским королем. Его собственный сын, честный и человеколюбивый юноша, высказывал свое отвращение к этому гнусному делу, а троим из судей императрицы принадлежит та заслуга, что они предпочли свою совесть своей личной безопасности; но раболепный трибунал осудил вдову Мануила, не потребовав никаких доказательств и не выслушав никаких оправданий, а ее несчастный сын подписал ее смертный приговор. Марию удавили; ее труп был брошен в море, а ее памяти нанесли самое чувствительное для женского тщеславия оскорбление, обезобразив ее красивую наружность в уродливой карикатуре. Вскоре вслед за тем погиб и ее сын: его удавили тетивой от лука, а незнавший ни сострадания, ни угрызений совести тиран, взглянув на труп невинного юноши, грубо толкнул его ногой и воскликнул: “Твой отец был мошенник, твоя мать была распутница, а ты сам был дурак!”
Наградой за эти преступления был римский скипетр; Андроник держал его в своих руках около трех с половиной лет то в качестве опекуна, то в качестве монарха. Его управление представляло странный контраст добродетелей и пороков. Когда он увлекался своими страстями, он был бичом своего народа, а когда внимал голосу рассудка, был для этого народа отцом. В качестве судьи он был справедлив и взыскателен; он уничтожил позорную и вредную продажность должностных лиц, и так как он имел достаточно прозорливости, чтобы уметь выбирать людей, и достаточно твердости, чтобы наказывать виновных, то общественные должности замещались при нем самыми достойными кандидатами. Он прекратил бесчеловечный обычай обирать потерпевших кораблекрушение моряков и подвергать их самих рабской зависимости; провинции, так долго бывшие предметом или угнетений, или пренебрежения, ожили от благоденствия и достатка, и миллионы людей издали благословляли его царствование, между тем как свидетели его ежедневных жестокостей осыпали это царствование своими проклятиями. Марий и Тиберий слишком верно оправдали на себе старинную поговорку, что человек, возвысившийся из ссылки до престола, бывает кровожаден; эта поговорка оправдалась в третий раз на жизни Андроника. Он хранил в своей памяти имена врагов и соперников, дурно отзывавшихся о нем, противившихся его возвышению или оскорблявших его в несчастии, и его единственным утешением во время ссылки была надежда, что он когда-нибудь отомстит за себя. Найдя необходимым лишить жизни и молодого императора, и его мать, он вместе с тем наложил на себя роковую обязанность губить их друзей, так как эти друзья должны были ненавидеть убийцу и могли попытаться наказать его, а часто возобновлявшиеся казни отняли у него и охоту, и способность миловать. Отвратительные подробности относительно тех, кого он погубил ядом или мечом, в морских волнах или в пламени, дали бы нам менее ясное понятие о его жестокосердии, чем название дней покоя, под которым разумелись редкие недели, обходившиеся без пролития крови; тиран старался сваливать некоторую долю своей вины на законы и на судей; но маска уже спала с его лица, и его подданных уже нельзя было ввести в заблуждение насчет того, кто был настоящим виновником их бедствий. Самые знатные из греков, в особенности те, которые по своему происхождению или по своим родственным связям могли бы заявить притязания на наследство Комнинов, спаслись из вертепа этого чудовища; они укрывались в Никее и в Прусе, на Сицилии и на острове Кипр, а так как они считались преступниками уже потому, что были беглецами, то они еще увеличили свою вину, подняв знамя восстания и присвоив себе императорский титул. Однако Андроник защитился от кинжалов и от мечей самых страшных своих врагов; Никея и Пруса были взяты и наказаны; сицилийцев смирило разграбление Фессалоники, а отдаленность острова Кипр была для тирана не менее благоприятна, чем для бунтовщиков.
Андроник был низвергнут с престола таким соперником, у которого не было никаких достоинств, и такими людьми, у которых не было в руках никакого оружия. Из предосторожности или из суеверия император обрек на жертву Исаака Ангела, происходившего по женской линии от великого Алексея. В минуту отчаяния Ангел стал защищать свою жизнь и свою свободу, убил присланного тираном палача и укрылся в Софийском соборе. Церковное святилище мало-помалу наполнилось толпой людей, привлеченных или любопытством, или состраданием и видевших в гибели Ангела предзнаменование своей собственной гибели. Но их соболезнования скоро перешли в проклятия, а их проклятия в угрозы, и они осмелились задаться вопросом: “Чего мы боимся? Зачем мы повинуемся? Нас много, а он один; только наше терпение удерживает нас в рабстве”. На рассвете в городе вспыхнуло общее восстание; двери тюрем были взломаны; даже самые хладнокровные и самые раболепные люди восстали на защиту своего отечества, и Исаак, второй по имени, был вознесен из святилища на престол. Тиран, ничего не знавший о том, какая ему угрожала опасность, находился в отсутствии; он отдыхал от государственных забот на прелестных островах Пропонтиды. Он вступил в неблагопристойный брак с дочерью французского короля Людовика VII Алисой, или Агнесой, которая была вдовой несчастного Алексея, и проводил свое время в таком обществе, которое соответствовало скорее его вкусам, чем его летам,— в обществе молодой жены и любимой наложницы. При первом известии о случившемся он устремился в Константинополь, горя нетерпением пролить кровь виновных, но его поразили удивлением и тишина во дворце, и смятение в столице, и то, что все его покинули. Андроник объявил своим подданным всеобщую амнистию, но они не хотели ни получать, ни давать помилования; он предложил им отказаться от престола в пользу своего сына Мануила, но добродетели сына не могли загладить преступлений отца. Море еще было открыто для бегства; но весть о происшедшем перевороте пролетела вдоль всего побережья; лишь только исчез страх, прекратилось и повиновение; легковооруженное судно отправилось в погоню за императорской галерой и овладело ей, и тирана притащили к Исааку Ангелу закованным в кандалы и с обвернутой вокруг его шеи длинной цепью. Его красноречие и слезы сопровождавших его женщин тщетно ходатайствовали за его жизнь; но вместо того, чтобы наказать преступника по всем формам судопроизводства, новый монарх предоставил его на произвол многочисленных страдальцев, у которых Андроник отнял или отца, или мужа, или друга. Они вырвали у Андроника зубы и волосы, выкололи один глаз, отсекли одну руку, как будто этим можно было загладить понесенные ими утраты, и совершали все эти жестокости с небольшими промежутками времени, для того чтобы смерть была более мучительна. Они посадили его верхом на верблюда и без всякого опасения, что кто-нибудь вздумает спасать его, стали водить по улицам, а самая низкая чернь находила наслаждение в том, что могла издеваться над падшим величием своего монарха. Осыпанный ударами и оскорблениями, Андроник был повешен за ноги промеж двух столбов, из которых на одном стояло изображение волка, а на другом изображение свиньи; всякий, кто мог достать рукой до этого общественного врага, налагал на его тело какие-нибудь следы или утонченной, или грубой жестокости, пока два преданных ему итальянца не вонзили в него своих мечей и не прекратили его земное наказание. “Господи, сжалься надо мною!” и “К чему ломать уже изломанный тростник?”— были единственные слова, вырвавшиеся из его уст во время этой продолжительной и мучительной агонии. Нашу ненависть к тирану заглушает сострадание к человеку, и мы не вправе порицать его малодушную покорность судьбе, так как исповедовавший христианство грек не был хозяином своей собственной жизни.