Страница 56 из 65
— Не бойся, девочка, главное — не бойся, — шепнул Горностай. — Нужно как можно скорее дойти до собора. Мы для них точно так же появляемся и исчезаем, как они для нас. Скоро всполошатся и вздумают нас ловить…
Она крепко вцепилась в его рукав, зажмурилась и приоткрывала глаза только изредка, когда раздавался какой-нибудь близкий звук. Горностай шел быстро, огибая препятствия, лавируя в толпе, невнятно извиняясь. Обрывки, осколки и лоскутки, монотонно думала Арника. Обрывки, осколки и лоскутки…
Огромная центральная площадь неожиданно проявилась полностью — несколько мгновений было видно и дома вокруг, и рынок в северной ее части, и вздымающийся ввысь золотыми шпилями и витражами огромный собор. Сквозь витражные окна насквозь продеты были косые лучи солнца. Арника ахнула — еще ни разу в жизни она не видела таких прекрасных и величественных зданий. Но в следующее мгновение на месте витражей и шпилей было только далекое белесое небо.
Обойдя кругом полуразрушенный фундамент, Горностай отыскал засыпанную обломками камня маленькую лестницу, ведущую вниз, где виднелась низенькая, окованная железом дверца. Она была не заперта и даже приотворена.
— Быстро, быстро, уходим, уходим! — Горностай видел, как кто-то показывает пальцем в их сторону, как мерцающие фигуры людей сбиваются в толпу, не решающуюся пока приблизиться.
Согнувшись в три погибели, король Антарский протиснулся в подвал, за ним последовали остальные. Последним шмыгнул Горностай, втянул за собой Арнику и плотно захлопнул дверь. Пахло сыростью и паутиной. Казалось, это обычное подземелье, с фамильными склепами правителей, тайными кельями, сокровищницей и неприкосновенным винным погребом. Темнота стояла такая, что безразлично было, открыты глаза или закрыты.
— Что дальше? — послышался голос Терна.
— Я пойду первым, — сказал Горностай. — А вы держитесь за меня и друг за друга. Пойдем как процессия слепцов. Обычно слепцов ведет кривой, вот и я вижу в темноте примерно так же, как одноглазый при свете дня.
Спотыкаясь и цедя проклятия, антарцы медленно спускались по полуразрушенным ступеням все ниже и ниже. Потом ступени кончились, Горностай остановился перед невидимой преградой и предупредил:
— В Коридорах идем целеустремленно, но без лишней суеты. В разговоры со встречными не вступаем, при попытке задержать — прорываемся, деликатно, без травматизма, но прорываемся… Эх, знал бы — добыл заранее парочку фальшивых разрешений, но что теперь…
— Много слов, — холодно сказал Терн.
— Собственно, я уже закончил, — отозвался Горностай и толкнул дверь.
После Мерцающего города тихие, пустые коридоры показались Арнике самым лучшим местом на свете. Сухой прохладный воздух, неяркий белый свет и безмятежная тишина. Незыблемое спокойствие, какого Арника давно уже не чувствовала ни в воздухе, ни в земле, ни в людях. Хотелось растянуться прямо на полу на одном из перекрестков и без мыслей и тревог созерцать светлый колодец в потолке.
Отряд свернул за угол, и Горностай с досадой прошипел:
— Громаххе симма тассе…
На следующем перекрестке в белом рассеянном свете стояли четверо. Все были одеты одинаково, как принадлежащие к одной дружине, в синие одеяния, очень смешные — штаны, наглухо пришитые к рубашке. Похоже, они были здесь кем-то вроде стражи. Приотворив одну из дверей, люди опасливо заглядывали за нее и тихо переговаривались.
Горностай поприветствовал их коротким деловитым возгласом.
Дальнейшая беседа происходила на языке, прекраснее которого Арника ничего на свете не слышала. Но самое интересное — в иноземных словах ей угадывался вполне явный смысл.
— Это что еще за толпа, Горностай? Новенькие, что ли, все? — Страж с некоторым удивлением оглядывал притихших антарцев.
Горностай промычал что-то неопределенное, утвердительно кивая.
— Разрешение? — осведомился страж.
— Какое еще разрешение? — возмутился Горностай. — Я нелегально веду местных между точками, а ты «разрешение»! Разрешение ему!
После недоуменной паузы стражи отмахнулись:
— Да иди ты со своими шуточками! Нам тут не до смеха.
— А что такое?
— Коридор исчезает. Если вам на Даугтер, в двадцать пятый уже нельзя. Ступайте в обход, через двадцать шестой, выйдете в Этжене, оттуда по земле.
— Не годится, — покачал головой Горностай.
— В двадцать пятый и магистр бы не рискнул теперь, — вступил в разговор другой страж. — Да ты посмотри сам, помощник.
— В последние сутки с направлением шесть-вэ полный бардак творится, — добавил третий.
Горностай в свою очередь приоткрыл дверь, Арника осторожно выглянула из-за его плеча. Запахло плесенью. В полутьме угадывался провисший, как ткань, потолок и расплывшийся узор каменной кладки стен. Сверху свисали какие-то темные отростки, капала вода. На полу вместо каменных плит поблескивала черная жижа. Из глубин коридора то и дело доносились вздохи и негромкий влажный шелест.
— Прямая кишка дракона, — вполголоса сказал страж.
— И все-то вы знаете, и всюду-то вы бывали… — ответил Горностай.
Стражи хохотнули, но как-то невесело.
Горностай пробормотал, вглядываясь в полумрак:
— Факел в конце тоннеля еще горит — боковой выход, стало быть, открыт.
— Но-но! — Страж тронул его за плечо. — Не вздумай, помощник.
Горностай широко улыбнулся, сказал что-то вроде: «Да-да, я убедился, невозможно…» — и крепко взял Арнику за руку. Терн сделал бесшумный скользящий шаг в сторону двери. Арника не слышала внутри ничьих слов и мыслей — было только точное знание того, что надо делать и что в это время будет делать другой. Она знала, что сейчас нужно будет бежать изо всех сил и, достигнув места, обозначенного горящим факелом, резко сворачивать влево и прыгать; знала, что Терн намерен свалить двоих стражей приемом «Открывая золотые ворота», а третьего, если сунется, приемом «Летящий в небесах». Едва это мелькнуло в ее сознании, как те двое уже барахтались на полу, а плащ Терна слился с темнотой коридора.
— Назад! — гаркнули позади. — Самоубийцы!
Под ногами чавкало. Горностай бежал стремительно и ровно, не оглядываясь на вопли, Арника вовремя поймала ритм его бега и не отставала. Воздух быстро темнел и сгущался. Они пробивались сквозь плотный сумрак, ни на минуту не упуская из виду далекий тускнеющий свет. Арника задыхалась, ноги отказывались слушаться, Горностай до боли сжимал ее руку. Было мгновение полной тьмы, когда она потеряла из виду и Терна, и Горностая, почувствовала мощный толчок в спину и поняла, что падает вниз.
Под ней спружинила груда мокрых опавших листьев, она перекатилась на спину и осталась лежать, в изнеможении раскинув руки. Стояла тишина, было слышно только тяжелое дыхание — ее и Горностая. Арника поняла, что потеряла свой узелок и ленту с головы. Она вспомнила зловещий шелест смыкающегося пространства, слегка повернула голову. Там, откуда они, по мнению Арники, вывалились, возвышался огромный старый дуб.
Горностай сидел на земле рядом с ней, Терн стоял над ними, неотрывно глядя на мощный ствол. Больше никого вокруг не было.
Горностай медленно поднялся, озираясь и бледнея. Обошел дерево, касаясь рукой коры, шепча: «Тысяча ангелов… тысяча ангелов…» Бросил на Терна отчаянный взгляд:
— Коридоры иногда исчезают. Бесследно и безвозвратно. Но я ни разу не видел такого… Чтобы вот так…
Терн молчал и не двигался.
— Государь, я надеюсь… очень надеюсь, ваши люди замешкались, и коридор сомкнулся, прежде чем… прежде чем они попали внутрь, — запинаясь, сказал Горностай. — Скорее всего, так оно и было. Я не чувствую ничьей смерти…
Арника лежала, поднеся к глазам сухой, истонченный до полупрозрачности дубовый лист. Она вертела его за черешок и рассматривала на свет.
— Она тоже не чувствует. — Горностай улыбнулся.
— Идем. Поднимай ее. — Терн резко повернулся и пошел, не оборачиваясь, к дороге.
Горностай, склонившись над Арникой, мягко сказал:
— Еще немного, девочка, — и мы пришли. Даугтер в двух верстах отсюда, через долину.