Страница 90 из 97
— А ну-ка, отец, дай я с ним займусь. Ты иди в избу. Переоденься, — отодвинул лесника Колька.
— Ну,
валяй,
— Живо, — торопил он его.
— Сейчас, сейчас, — чирикал тот, едва справляясь с тяжелыми сапогами брата.
— Искусственное дыхание помогай ему делать. Вот так. Видишь? Живей, еще живей! Я руки, ты ноги. Да шевелись же!
Изо рта и носа Петра вода хлынула.
— Давай, давай, своего брата спасти не мог. Эх ты, рохля, — ругался Колька.
— В их роду все смальства непутеваи. Хто калека, хто дурак, — говорил дед Варлампий.
— Э-э-э-э, дед, тоже мне умный. Нет бы то бревно вытащить вдвоем с етим… За отцом бежал. За это время утонуть сто раз можно было.
— Спужался
я
— То-то, сами признаете.
— Смертнай завсегда кончины да убоитца.
— Охотники с вас, — процедил парень. А когда Петька стал приходить в сознание, велел: — Чаю ему покрепче вскипятите. Одежду просушите. Рвать начнет его — не пугайтесь.
— Нехай ево, оклемаится, — шамкал дед.
Колька пошел по тропинке к избе. Макарыч сидел на завалинке, скривившись от боли. Ноги судорога свела, пальцы скрючило.
— Ох, едрить твою, внесло ж олуха в веретено. Мине чуть в грех не ввел, — ругался лесник, стараясь забыть про боль.
Он растирал, колотил ноги кулаками, а они не отходили. Вышла Марья. Принесла таз с горячей водой.
— Давай-ка, отец.
— Погоди, сам управлюсь.
— Давай потру маленько.
— Уж и колотил, не береть.
— Ох, што б те, — подскочил лесник, едва сунув ноги в воду.
— Стерпи, отец.
— Не причитай. Дай-ко перцовой глоток. То всяку хандру вышибить.
Марья в дом пошла. Оттуда с бутылкой вернулась. В это время Колька подоспел.
— То-то кстати прискочил, давай хворь вышибать, — едва сдерживая стон, улыбался Макарыч.
— Ну и мужики у тебя! — сказал парень зло.
— А чево? Худыи, што ль?
— Мозгляки.
— Иде их хороших ноне сыщишь? Сам разумеешь, сколь люду на войне полегло. Хочь такии и то слава Богу!
— А кому рыба?
— В село. Детве, вдовым.
— Тебе — то такое зачем? Не ты ли Акимыча в свое время за этакое бранил?
— Не бреши. Не за то. Дед твой, царствие ему небесное, всяку шантрапу лекарил. Подмогал безразборно худым людишкам. Все от доброты своей. За каку ни раз, ровно дурной козел, прости мине Господи, битым бывал да охаяным. Я жа сиротам подмогу справляю. То Божье дело. Святое.
— Что за то получишь? — прищурился Колька.
— А што надоть? Я, слава Богу, ничево не жду. Ни от каво.
— Тогда зачем все это?
— Ты Варвару-то помнишь, в кой постояльцем был? Так в ей ноне девять душ сирот. Кормилец помер. Она ж о тебе, ровно об своем, пеклась. Ныне ее детва в лихе и голоде. Нешто ей не подмочь? Ай не уразумел?
— Других нет?
— И другие, вишь, дед да убогаи и то не без дела.
— Мучаешься, а за кого?
— За люд.
— Дело твое.
Марья тихо стояла рядом. Радовалась, что мужу полегчало. Боль отпустила. Это она заметила сразу. Теперь улыбалась. Макарыч с Колькой, забыв о споре, приложились к перцовой.
— Я, отец, если ты не против, недели через две назад поеду. В институт. Надо скорее его закончить.
— Погодить не хошь?
— Хочу, но надо.
— Аль не приветили, не угодили?
— Когда выучусь, насидимся вместе.
— Навроде свое на каторге отсидел. Боле не желаю.
— В город вас возьму. Будем все вместе жить.
— На че мине город?
— Отдохнешь от тайги.
— Я к ей не пристал ишо. Кому не по серцу, нехай в городи пикетца.
— Что так?
— А-а-а, — махнул лесник рукой.
В эту ночь опять Макарыча бессонница замучила. Ломило в груди. Сухой надсадный кашель душил. Болела голова. К утру и вовсе худо стало. Перед глазами крутилось, вертелось, как в колесе.
— Застудился?
— Малость. То пустяк. Одыбаюсь. Макарыч жадно пил воду. На лбу морщины
пролегли. По ним пот ручьем.
— Баньку истопить?
— Не полегчает, к вечеру справь.
Но уже к обеду отяжелели ноги, руки Макарыча. Колька пошел готовить баню.
— Марья! — позвал лесник жену. Та подошла:
—
— О чем ты?
— Тяжко тибе со мной?
— Пустое городишь.
— Марья, помру, Кольку не кидай. Подмоги, сколь сил станит. Нехай ево ученым сделаитца. Довелось ба человеком ево поглянуть. При бабе с ребятками.
— Поглянешь.
— Не дотяну. Скручиваит. Худо, а помирать неохота. На каво тибе доверю? Колька не надежнай. Шшенок. Сам не пристроенай. Не дай-то Бог и тибе в свете сиротой остатца. Единой бабе и серед родни холодно. Хлебушко слезами запивать станишь. То мине и боязно.
Внезапно в дверь зимовья постучали.
— Входи, — удивился Макарыч.
Вошел председатель сельсовета. Поздоровался. Подсел поближе к леснику. Тот рассказал ему о вчерашнем.
— Я тебе, как поправишься, хороших мужиков пришлю. С войны вернулись.
— Дайте ему хоть оклематься-то. Ведь на ноги встать не по силам. А вы о работе. Нешто болыпе- то никого не сыскали?
— Цыть, мать! — рассердился Макарыч.
Марья, едва сдерживая слезы, вышла из избы.
— Як тебе, Макарыч, с обновками. Директор твой, Евгений Иванович, передать велел. Глянь, вся амуниция и на зиму, и на лето. А вот нож. Сталь уральская, лучшей марки, именной. От него — лично с надписью. И рюкзак. В него полтайги упрятать можно. Для ружья кольцо есть. Все предусмотрено.
— Ишь, помнит, — улыбался лесник, разглядывая нож, пробуя лезвие.
— Доброе всегда помнится.
— Не скажи, — враз нахмурился Макарыч.
Председатель внимательно посмотрел на Макарыча. Тот отвел глаза.
— Як тебе завтра приеду.
— Твое дело.
— Поправляйся. А то я совсем извел тебя работой.
— Побалоболь ишо. Не про твою честь все ето. Абы не лютая година да не нужда, таво ба не было.
— Прости, Макарыч, не то сказал.
— Господь с тобой. Язык-то человеков завсегда их ворогом был.
Председатель смутился, покраснел, а вскоре пошел к мужикам на речку.
Тем временем Колька истопил баню. Пришел за Макарычем. Лесник долго, со вкусом парился. Полок трещал от жара. А сверху только и слышалось:
— Колька, подай парку ишо!
— А скажи, отец, пригодилась баня. Сколько лет ей уже? Помнишь, мы ее за три дня поставили.
— Как жа, помню.
— До ночи на ней мучились.
— На срубе чуть пупки не порвали.
— Крышу-то помнишь? Я не удержался…
— Спужалси я. Думал, нутро ты отшиб. Слава Богу, обошлось.
— Знаешь почему?
— Не.
— Я каблуки у ботинок оторвал тогда. Вот и соскользнул.
— На што спортил обувку-то?
— Так мне ходить в тайгу было удобней. Шаги тихие. Вот и отодрал.
— Ох и бестия!
— Отец, а почему ты к Авдотье не заехал узнать про деда-то?
— Ну ее. Непутная баба. Ума нет. Едино што злобой да криком жила. Все поджидала: сын должен был воротитца с хронту. Так ужо егозила тута. Тянула в обрат. Кажну чарку отговаривала. Мозгов в ей мене, чем в Шельми. Чую, без ей Акимыч помер. На могилу нам с тобой съездить надобно. Тебе — прощенье испросить у деда. Иначе счастья не ставить. Мине тож помянуть старова надоть.
— Давай съездим.
— Полегчаит и тронимси. — Макарыч, кряхтя, слез с полка. Пошел за квасом, на Жака наткнулся: — Тож парисси?
Пес лениво приподнял голову. Одним глазом посмотрел на Макарыча и улегся поудобней.
— Гля-ко, гонор имеит, змей!
Переступив собаку, лесник ступил к порогу. Его шатало, но он крепился.
К вечеру Колька натер его едким настоем. Макарыч всю ночь потел. А утром встал, как ни в чем не бывало, хотел к мужикам сходить. Но Марья сказала, что всех их вчера, пока он мылся в бане, председатель в село увез. Называл по-нехорошему.
Лесник пошел к реке, глянуть, в чем же дело. Но, так ничего не поняв, присел перекурить. Он дышал жадно. Каждый глоток воздуха смаковал. А вокруг оживала тайга. К ней снова вернулась молодость. Березки подставляли свои рожицы ласкам ветра. Трепетали полуголые. Листья на них маленькие. Что рубашки короткие. Лесник усмехнулся, сравнивая эту одежку со своей жизнью непутевой. Задумался. И вдруг заслышал свист. На ели, озираясь по сторонам, сидела белка. Терла лапками мордочку, словно умывалась. Беличье платье в рыжих пятнах. Зверек терся о ветку. Зимнюю шубу снимал.