Страница 46 из 106
— Мне кажется, что этого «гения» придумали реклам-щики, — возразил я, с любопытством выслушав эту краткую лекцию. — Или цэрэушники. Такой уж он крутой, такой супер-пупер… Может, он еще доказал теорему Ферма? Или открыл новый минерал?
— Напрасно вы шутите, — хмыкнул Жан-Эдерн.
— А я не шучу. Я просто не верю. Может, вообще нет такого человека — Хаджи Абу Абдаллы. Красивый собирательный образ — Идеальный Враг. И на фотографиях смотрится великолепно, и по телевизору его любят показывать. Если американцы действительно хотят прижать арабов, это же идеальный вариант! После одиннадцатого сентября руки у них полностью развязаны. Великую державу обидели, великая держава будет благородно мстить! Как в ковбойском фильме. Вам никогда не приходило в голову, мсье, что существует не глобальная террористическая сеть, а глобальный заговор между американскими и арабскими воротилами? Почему нет? Не менее абсурдно, чем новоявленный Леонардо да Винчи с автоматом…
— Знаете, — вдруг неожиданно, ни с того ни с сего сказала Таня. — Знаете, что я обо всем этом думаю? Вот американцы после одиннадцатого сентября катят бочку на арабов, да? А лучше бы спросили у своего президента: как же это так вышло? Они миллиарды долларов вкладывают в вооружения, эти всякие космические штуки, ракеты, такое прочее… Почему оно все не сработало? Президент, министры, сенаторы — они-то остались живы-здоровы, а пострадали простые мирные люди, те, кто платит налоги. Вот и надо спросить, куда эти налоги подевались! Кто виноват, что правительство самой вроде сильной страны мира не в состоянии защитить свой народ? Это же не только национальная трагедия, это национальный позор, хуже некуда! Президент первый должен был подать в отставку, если он порядочный человек… Помните, как все смеялись, когда Руст приземлился на Красной площади? Весь мир над нами смеялся, пальцами показывали… Так тогда хоть министра обороны сняли, еще маршалов каких-то. И Ельцин сам ушел — я так думаю, из-за Чечни тоже. Ведь просрали Чечню, стыдно. Столько народу положили зря. А американцам — как с гуся вода!
— Вы правы, — поразмыслив, отозвался Гюнтер. — После одиннадцатого сентября мы все думали, что начнем жить по-другому. Что все изменится, мир изменится. А ничего не изменилось, стало только хуже. Янки опять собираются бомбить Саддама… Нет, ничего не изменилось.
Я лежал на теплых ароматных досках палубы, закинув руки за голову. Стемнело; мы даже не заметили за разговорами, как быстро стемнело. Южная ночь возникает неожиданно, из ничего. Просто в несколько мгновений свет сменяется тьмой, словно выключают электричество. Яхту чуть покачивало, ласково, как колыбель. Прямо напротив мачты, низко, стояла красноватая круглая луна. От нее стлался по воде тонкий серебристый налет, живой и подвижный, как ртуть. Море дышало, можно было почувствовать его дыхание, сонное и ровное. В загустевшем небе были прорезаны яркие древние звезды, которые светили еще незапамятным финикийцам. Что-то покойное и торжественное присутствовало во всем этом пейзаже, чуждое людям, какие-то потусторонние силы царили над водой. Еще немного, почудилось мне, еще чуть больше тишины, и мир обязательно откроется другой своей стороной. Обнажит тайные пружины и механизмы, которые бесшумно движут явными вещами. Тогда станет ясно нечто такое, отчего жизнь сразу приобретет неоспоримый устойчивый смысл. Опору, которой все мы лишены, и мечемся в страхе, не зная, чего ждать от завтрашнего дня.
Мне вдруг захотелось, чтобы в мире непременно присутствовал Бог. Захотелось, чтобы Он был. Как факт. Как данность. Залог того, что есть некий определенный высший порядок, неподвластный ни Абу Абдалле с его террористами, ни вообще всему земному. Гарантия изначальной надежности механизма, неуничтожаемого порядка в системе. Тот, кто стоит выше всех этих нелепых исторических личностей, поганых сверхчеловеков, которые претендуют властвовать над нашей жизнью и смертью. Подлинный хозяин и жизни, и смерти, и всего, что находится между ними. Я хотел Его, Бога. Впервые в жизни я по-настоящему хотел знать, верить и надеяться на что-то высшее. Ведь действительно, думал я, насколько же мы все уязвимые и слабые существа. Наша жизнь не стоит ломаного гроша. Этот сумасшедший Санта-Клаус, который спрятался в Гиндукуше, уничтожил многие тысячи человек в Нью-Йорке. Что ему стоит направить свои самолеты на Москву? На Иерусалим? На Париж или Лондон? Мы, в двадцать первом веке, такие же беззащитные, как пещерные люди. Неужели все именно так и задумано? Чтобы человек жил в постоянном страхе за себя, за свою семью? Стоит только на мгновение отвлечься от будничной суеты, сразу понимаешь, что ты — бегущая мишень. Жертва. Все зависит от того, целятся в тебя или пока еще нет. Ситуация не меняется. Грабитель в переулке только думает, что он охотник. Это его личное заблуждение. На самом деле все мы стоим на одной доске. Все мы в одной лодке, в одной яхте. Без всяких переносных смыслов. Никто не знает, когда начнется шторм.
Кто он, Бог? — думал я. Моя жена считает, например, что Бог — это безличное высшее начало, абстрактный Абсолют, пронизывающий все вокруг. Так их учат в школе йоги. Я никогда не мог понять эту идею. Невещественный, абстрактный, условный Бог… Бог, сведенный к философскому понятию… Нечто, something… Оно… Нет, это не то, я чувствовал, что не то. Бог должен быть живым и осязаемым, он должен быть присутствием, собеседником… Только тогда в него можно верить, только тогда можно уповать на него. Бог должен быть выше всяческих измышлений, неподвластным человеческому уму, конечно. Но в то же самое время чем-то очень простым, очевидным, явным и ясным. Трудно описать слепорожденному апельсин. Но даже слепорожденный может его съесть. Так я думал, лежа на палубе и глядя на звезды. Тут важен факт, а не размышление. Не теория, а голый, осязаемый, ощутимый факт. Не понятие, не смысл понятия, но нечто очевидное, бесспорное. И не враждебное лично мне. Вообще никому не враждебное. Может, он не разделяет наших заблуждений, наших идеалов, стремлений и чувств. Может, у него свои взгляды на эти вещи. Скорее всего именно так и есть. Но он нас понимает. Понимает, какие мы есть, насколько мы запутались. Должен, обязан понимать, иначе какой же Он Бог на самом деле? Понимать и сочувствовать, быть добрым.
Однако эти фанатики-камикадзе тоже веруют в Бога. Не просто веруют и не валяются на палубе, как я, рассуждая о вечном. Их вера — это их жизнь, которую они не боятся отдать за свою веру. Как же так? Во что же они верят? Неужели существуют разные боги, добрые и злые? Нет, вряд ли. Иначе это не боги, а просто склочные небожители, как в древнегреческих мифах. Кто же прав? Абу Абдалла объявляет войну всему миру во имя Бога. Это же не шутка! Чего он хочет? Власти над целой планетой? Просто власти? Может, и так. Но слишком просто. Слишком простое, вульгарное объяснение. А что, если… если прав именно он, Террорист Номер Один? Если его Бог — единственный и истинный? Аллах, который акбар? Который благословил бойню в Центре международной торговли? Ведь все мои предположения — всего лишь испуганные вопли о помощи в пустоту. Случайные, по обстоятельствам, вопли. Адресованные условному доброму дедушке на небесах, который — мне так захотелось — должен существовать. И помогать мне, нам. Я не знаю ни одной молитвы, а эти люди молятся пять раз в день. Я за тридцать лет не пожертвовал для Бога ни единой секундой времени, а они не задумываясь отдают за него жизнь. Жизнь им не дорога! Так, может быть, они знают о Боге больше, чем я? Может, на их стороне истина?..
Но если они действительно правы, тогда всю нашу цивилизацию, культуру, достижения, идеалы, чувства, мораль — все абсолютно! — следует перечеркнуть жирным черным крестом.
И в моей голове вдруг сложилась молитва. Я сказал, обращаясь к Неведомому, к Тому, Кто мог бы это услышать и отозваться:
— Господи, кем бы Ты ни был! Ты видишь, в каком мы все сейчас положении. Может быть, мы жили неправильно, сделали много ошибок, натворили много глупостей. Но у нас, наверное, будет шанс все исправить. Мы не законченные тупицы, у нас есть сердце. Кроме Тебя, нам больше не на кого надеяться. Пожалуйста, помоги нам! Вытащи нас из этой ситуации. Сделай так, чтобы Машенька, Таня, Гюнтер, Жан-Эдерн и я остались живы и здоровы. Наверное, для Тебя это не трудно. Пусть мы проживем столько, сколько нам отпущено свыше, и умрем когда угодно, но только не сейчас, не здесь. Пожалуйста, сделай это!