Страница 44 из 106
— Я… не могу стрелять в людей, — неожиданно, заикаясь, проговорил побледневший Гюнтер и положил автомат на доски палубы, почти выронил. — Я… мирный человек, я не могу… Verzeihung…
Рыжие от природы люди так странно бледнеют, у них сразу все веснушки загораются огнем.
— Осел! — выругался Жан-Эдерн. — Вы не мужчина. Идите, помогите мне!
Я залег, приготовился. До последнего момента не верил, что действительно случится бой. Это напоминало маскарад, кино какое-то. Где-то за спиной Жан-Эдерн возился с двигателем, материл Гюнтера. Доносился Машкин плач. Они появились из-за деревьев, человек десять, в тюрбанах, в национальных длинных жилетках, в шароварах и армейских ботах с высокими голенищами. Бородатые, с автоматами. Такими показывали по ти-ви афганских муджахидов. Телемуджахиды радовались, что русские уходят из Афганистана. Плясали и палили в воздух. Резали, наверное, баранов и варили плов. Эти мысли внезапно меня взбесили, и я непроизвольно нажал на спуск. Даже не размышляя, давнул пальцем. Совсем не собирался стрелять. Думал, нужно подготовиться, собраться с духом. Ничего не произошло, абсолютно ничего. Я растерялся — ожидал выстрелов, крови. Затем вдруг осенило: ну конечно, предохранитель! Нашарил в панике какую-то задвижку, щелкнул, и автомат задергался в руке, запрыгал. Я уронил его от неожиданности, от испуга — как еще себе в ногу не попал! Люди в тюрбанах приближались, но не стреляли. Не ожидали, что мы будем сопротивляться. Я собрался с духом, прицелился, замер, выстрелил короткой очередью, охнул: приклад больно ударил в плечо. Остро запахло гарью и нагретым металлом. Посыпались, заскакали дымящиеся гильзы. Я вдруг вспомнил, что при стрельбе обязательно должны быть гильзы. В кино их обычно не показывают. Гильз оказалось на удивление много. Одна из них, горячая, чиркнула меня по лицу. Пули прошли над головами муджахидов, никого не задели. Но они испугались, попадали, залегли. Почему-то подумалось, что они такие же бездарные вояки, как и я. У нас в таких случаях говорили раньше: обманутые пропагандой. Вид у бойцов был действительно невоенный, ободранный. И лежали не прячась, как на ладони, стыд-позор. Я выстрелил снова. Поверху — не хотел никого убивать, только припугнуть, чтоб не рыпались. И вдруг один из них, в самом центре… У него как будто взорвалась голова. Тюрбан сразу снесло, и под ним оказался какой-то красный обглоданный кочан. Издалека подробностей было не разглядеть. Ему вышибло, наверное, мозги, этому несчастному человеку. Те, что рядом, заголосили, заойкали и открыли беспорядочную пальбу по нас. Я не глядя давил на спуск, закрыл глаза от ужаса. Потом обнаружилось, что по лицу течет кровь, меня слегка оцарапало пулей. Только слегка, вполсилы. Выражение «на волосок от смерти», оказывается, имеет очень глубокий смысл.
— Все позади, — убежденно произнес Жан-Эдерн. — Можете мне поверить, все уже позади.
Море: прозрачное чуть не до самого дна, золотисто-зеленое, с такими нежными волнами, словно кто-то осторожно дул на поверхность налитого в блюдечко чая. Небо: акварельная лучистая дымка, ласково нагретая негорячим высоким солнцем. Ветер: прохладное подсоленное дыхание. Далекий берег: острая, причудливая кромка укутанных в зелень скал. Чайки: две или три кружат, распластав крылья. Парус: слепящая белизна. Доски палубы: горячие, пахнут сосновой смолой. Мы: лежим на палубе без сил, не веря, что избежали гибели.
— Как же вы не догадались сразу воспользоваться яхтой? — пожал плечами Жан-Эдерн, выслушав наши сбивчивые, хором, рассказы о последних событиях. — Хотя вас можно понять. Мне сообщили, что русские остались на вилле. Извините, конечно, что добрался к вам немного позже, чем следовало, но так сложились обстоятельства…
Он снова выглядел невозмутимым, покуривая трубочку: бравый морской волк с выдубленной солнцем кожей. Седая щетина, голубые холодные глаза. Старик и море.
— А что произошло с теми, кто остался в Хаммарате? — спросила Таня, беспокойно вглядываясь в берег. — С туристами, которых не взял авианосец?
— Не знаю. — Жан-Эдерн нахмурился и выпустил клуб дыма. — Трудно сказать.
— Но ведь американцы должны были их спасти? — неопределенно спросил Гюнтер. — Как же иначе?
— Будем надеяться, — так же неопределенно ответил он.
Яхта, море, небо — все было таким спокойным и безмятежным вокруг нас. Кричали чайки, плескала волна о борт, пахло крепким трубочным табаком… Не хватало еще, наверное, рома и лангустов. Даже убийство, накануне совершенное мною, казалось чем-то нереальным, неслучившимся, принадлежащим миру мрачных иллюзий. Говорить ни о чем не хотелось. Разве что о самом насущном.
— Куда мы плывем? — поинтересовался я.
— Пока никуда, дрейфуем, — сказал Жан-Эдерн. — Авианосец и сторожевые катера должны быть где-то поблизости. Или нас заметят с вертолета, это уже не так важно. Важно, что мы не на берегу. У мятежников, к счастью, пока нет флота.
— Но вы можете объяснить наконец, что случилось? — произнес после долгой паузы Гюнтер, по-прежнему бледный, ярко-веснушчатый.
— Случилось то, чего давно ожидали, — только и проворчал Жан-Эдерн.
— Послушайте, — вдруг заявила Таня, решительно глядя на француза. — Кто вы на самом деле? Мы все в такой ситуации, когда правда важнее всего. Признайтесь, если можете, — кто вы?
Жан-Эдерн посмотрел на Таню, пыхнул трубкой, усмехнулся.
— Женщины всегда очень любопытны.
— И все-таки?
— Давайте прямо: на кого вы работаете? — поддержал я жену. — Выкладывайте, мы имеем право знать.
— Вы хотите от меня слишком многого. — Жан-Эдерн, невозмутимый, все курил и глядел мимо нас, прищурив глаза. — Но так и быть. Я работаю на тех, кого принято называть «хорошими арабами». Которые не хотят войны.
— А что, разве такие есть? — удивилась Таня. — По-моему, они здесь все одинаково помешанные.
— Ошибаетесь. В арабском мире есть очень влиятельные люди, которые привыкли добиваться всего мирным путем. Но этих людей не показывают в «Новостях», о них вообще мало кто знает…
— Нефтяные шейхи? — предположил я.
— Не только. Им невыгодна война, они делают большой бизнес, и на Западе тоже. Я вам говорил: после крушения Советского Союза на Земле осталось только две реальные силы: Америка и исламский мир.
— И вы приняли его сторону, — перебила Таня. Жан-Эдерн кивнул и продолжил:
— Есть, конечно, и другие: Китай, Юго-Восточная Азия… Но они пошли по иному пути. Если нет нефти и других полезных ископаемых, приходится вертеться. Япония, например, завалила весь мир своими товарами. Это их бескровная война. Что не удалось самураям, получается у тех, кто делает автомобили и компьютеры. При этом, будьте уверены, в душе они остались точно такими же, как раньше. Отомстили Америке за Хиросиму тем, что заставили покупать японские «тойоты» и «хонды». И продолжают мстить. Арабы выбрали другой вариант. Зачем строить заводы, если можно вкладывать деньги в любую отрасль в любой точке земного шара? Если копнуть поглубже, еще очень неизвестно, кто на самом деле заправляет мировой экономикой. Но за деньгами всегда тянется власть, а власти им как раз и не дают. Можете строить себе дворцы из золота, но цены на нефть будет диктовать кто-то другой. Неприятно, согласитесь. Слишком долго они были в тени, эти люди. Им очень хочется на свет. Они дают деньги экстремистам, потому что у них нет других способов реального давления на западные страны. Но как только ситуация изменится, терроризм исчезнет. Я убежден в этом, господа.
— А как вы относитесь к этому якобы пророку, Хаджи Абу Абдалле? — полюбопытствовал я.
— Удивительный человек. Совершенно необыкновенный. Такие рождаются, может быть, раз в тысячу лет, — не задумываясь ответил Жан-Эдерн.
— Вы им восхищаетесь, этим террористом? — выдохнула возмущенная Таня.
— Я восхищаюсь всем, что превосходит обычные человеческие рамки, — ответил Жан-Эдерн. — Гитлер и Сталин тоже, по-своему, заслуживают восхищения. Чингисхан, Наполеон… Они изменили историю планеты. Без них школьникам нечего было бы учить.