Страница 52 из 65
Тадва научил: „Как только свидетель сказал нечто важное для защиты — тут же подавай письменное ходатайство о чем угодно. Главное, процитируй в нем нужные слова свидетеля. Ходатайство остается в деле“. Поди потом попробуй в протоколе слова свидетеля переиначить! Называл это Гарри- „столбить показания“.
Удовлетворит суд ходатайство или нет, ни малейшего значения в этом случае не имело, а содержание его можно было использовать многократно. Поэтому Вадим использовал совет мэтра следующим образом. Едва какой-то свидетель произносил хоть слово в пользу Кузьмичева, чего в тиши следственного кабинета либо не случилось, либо в протокол следователя не попало, Вадим сразу заявлял ходатайство о вызове в суд следователя. В качестве свидетеля. Для выяснения, почему свидетель такой-то, сказавший в суде то-то и то-то, на предварительном следствии таких показаний не давал. А если давал, то почему их не внесли в протокол.
Зеленцова бесилась, отклоняла такие ходатайства влет, но к материалам дела вынуждена была приобщать. Прокурор прекрасно понимал, куда клонит Осипов, но относился к этому спокойно. Он, естественно, заявлял, что ходатайство защиты считает необоснованным и просит его отклонить. Однако прокурор разумно полагал, что адвокат, пусть и хитрит, но делает свою работу, а вот подгонка протокола судебного заседания под приговор — не его, обвинителя, проблема. Ну а уж какой приговор будет, это он решит с прокурором области ближе к концу процесса. Вернее, уточнит, поскольку принципиальное решение давно принято. А Зеленцова пусть сама выпутывается. В конце концов, ей за это зарплату и платят.
Уже несколько дней во время обеденного перерыва Вадим вынимал карманные шахматы и, попивая компот, разбирал какую-нибудь позицию. Вернее, делал вид, что разбирает. Учительница-заседательница с огромным любопытством наблюдала за ним, но не заговаривала. Однако в пятницу не выдержала.
— А что это у вас такое, товарищ адвокат? Если не секрет, конечно? — спросила она через проход между столами, когда обед уже заканчивался.
— Шахматы, — приветливо отозвался Вадим. — Вот, смотрите. — Он встал и подошел к столику, где обедали две заседательницы и прокурор. При этом Вадим поволок со страшным грохотом за собой стул, плюхнулся на него и стал показывать.
— Можно? — попросила училка.
— Да, конечно! — Вадим был само радушие. — Только фигурки, если вынимаете, возвращайте на прежнее место, в те же ячейки. А то я потом не разберусь.
— Вы шахматами увлекаетесь? — одобрительно поинтересовалась фельдшер Минх. — Мой сын тоже играет. Во Дворце пионеров, у нас в городе.
— Шахматы — это не спорт, — ревниво встрял прокурор.
— А я избыток интеллектуального развития компенсирую еженедельной игрой в волейбол, — с ходу срезал его Вадим.
— Волейбол — это не футбол! — нравоучительно заметила училка и осуждающе взглянула на прокурора.
— Ладно, я пошел, — надулся прокурор, собрал свои тарелки и отправился к столику с надписью „Для использованной посуды“.
Вадим не упустил шанс очаровать двух женщин. В понедельник они обедали уже вчетвером.
С самого начала процесса в зале попеременно находились три мужика. Кто они, никто не знал. Попытки заговорить с ними успеха не имели. Вадим особого внимания на них не обращал. А зря. В пятницу сотрудник особого отдела Комитета государственной безопасности СССР, капитан Сидоров, в ежедневном рапорте о ходе процесса по делу Кузьмичева указал, что адвокат в конце обеденного перерыва о чем-то долго беседовал с народными заседательницами Минх и Шатуновой.
В субботу Вадим встречался с человеком, которому предстояло сыграть в деле Кузьмичева решающую роль. Актером средних способностей, но красавцем мужчиной Павлом Аристарховым.
Лене он ничего об этой затее не рассказывал. Убила бы. Матери — тоже, и по той же причине. Она бы очень расстроилась. Отцу решил раскрыться потом. Тот мог похвастаться перед кем-нибудь гениальностью сына. А как распорядится информацией собеседник отца, предположить было трудно. Вадим очень волновался перед встречей.
Аристархов приехал вовремя. Задание понял, повеселился. Узнав сумму гонорара за работу и размер премии в случае успеха, признался: „Это самая легкая, лучше всего оплачиваемая роль, которую мне предлагали!“ Голос у него был замечательный — глубокий бархатный бас. „Мне бы такой!“ — позавидовал Вадим.
Уже в воскресенье вечером Аристархов позвонил Вадиму, как и было договорено — из телефона-автомата, и доложил: „Знакомство состоялось. Разумеется, случайно: пришлось упасть и больно ушибиться. Но она женщина отзывчивая. Хоть и страшненькая, конечно.
Завтра идем в кино!“ Вадим, также заранее оговоренным шифром, ответил: „Вы, наверное, не туда попали. Но я за вас рад“. Это означало — все верно, новых вводных не будет. Вот если бы Вадим сказал — „Перезвоните еще раз“, значит, надо срочно встретиться. Где и когда, Аристархов знал.
Во вторник, как и накануне, заседательницы пригласили Вадима пообедать вместе с ними. Осипов очень опасался, что прокурор отсядет за отдельный столик. Но нет, остался. И был не такой мрачный, как вчера. Хотя и говорили тогда вроде ни о чем. Ни о политике, ни, разумеется, о деле не было сказано ни слова. Вадим твердо решил, что разговор на нужную ему тему должен начинать не он. А то можно добиться эффекта обратного, для Кузьмичева крайне нежелательного. Люди очень не любят, когда вдруг осознают, что их используют. Пойми заседательницы, что Осипову вовсе не интересно с ними общаться, что они ему просто нужны для дела, — тут же возненавидят и его, и заодно Кузьмичева.
Нужная тема возникла неожиданно. Шатунова в какой-то связи сказала, что ее муж работает бухгалтером в совхозе „Раменский“, основном поставщике парниковых огурцов в Москву. Куда они все деваются — не ясно, сетовала Валентина Петровна, ни в магазинах, ни в столовой Мособлсуда даже духа огуречного нет. А поставляют-то тоннами.
Вадим подумал, что „огуречный дух“ понятие оригинальное, но сказал о другом:
— Вы, Валентина Петровна, с этого места поосторожнее. А то Иван Иванович как нагрянет в „Раменский“ с прокурорской проверкой, так мне вашего мужа придется защищать, А дело Кузьмичева еще года полтора потребует.
— Почему полтора года? — ужаснулась Мария Оттовна Минх перспективе еще 18 месяцев кататься каждое утро и вечер на электричке по полтора часа.
— Зря вы так, Вадим Михайлович, — не поняв шутки, обиделась Шатунова, — мой муж абсолютно порядочный человек.
— Боится — значит, уважает, — почему-то произнес Иван Иванович и попросил Минх передать ему блюдце с солью. Солонок в столовой, конечно же, не было.
— Полтора года, Мария Оттовна, это я имею в виду кассацию и надзор. А что до вашего мужа, Валентина Петровна, то я не ставлю под сомнение его порядочность. Просто по логике обэхаэсников, все бухгалтеры и торговцы — воры по определению.
— Не бывают все представители одной профессии одинаковыми, — нравоучительно констатировала педагог. — И вообще, большинство людей у нас в стране — люди честные.
— А мы в кассации не участвуем? — продолжала волноваться о своем Минх.
— Нет, вы — только здесь, — успокоил ее прокурор. — А может, кассаций и не будет. Возьмет суд и оправдает Кузьмичева, а товарищ адвокат так меня убедит своей речью в прениях сторон, что я опротестовывать оправдательный приговор не стану, — сказал и не смог сдержать смеха Иван Иванович — такой уморительной показалась ему самому изложенная перспектива.
— Ага, от вас дождешься справедливости, — съехидничал Вадим. — Да и не вы, уж извините, Иван Иванович, решаете, опротестовывать приговор по этому делу или нет. — На союзнические отношения с прокурором Осипов не рассчитывал, поэтому и дружить с ним не собирался. Но надо было уменьшить степень доверия к нему со стороны заседательниц, а для этого „опустить“ как можно глубже.