Страница 21 из 70
Лорд Чарльз Джарвис.
ГЛАВА 17
После ухода магистрата Себастьян налил себе кружку эля и остановился у незажженного камина, поставив ногу на холодную решетку.
Так он простоял довольно долго, перебирая в уме уже известные сведения о последних днях Габриель Теннисон и вопросы, которые еще следовало прояснить. А затем послал за своим камердинером.
– Милорд? – с изящным поклоном вопросил появившийся Калхоун.
С виду Жюль Калхоун был идеальным «джентльменом для джентльмена»: элегантный, учтивый и лощеный. Правда же заключалась в том, что камердинер появился на свет в одном из самых злачных притонов лондонского дна и благодаря такому происхождению обзавелся некоторыми любопытными умениями и множеством полезных знакомств.
– Слышал когда-нибудь о человеке по имени Джейми Нокс? – поинтересовался Себастьян, натягивая перчатки. – У него в Бишопсгейте таверна под названием «Черный дьявол».
– Знаю такого, милорд. Но только понаслышке. Насколько мне известно, он прибыл в Лондон два или три года назад.
– Посмотри, что получится о нем разведать.
– Слушаюсь, милорд.
Себастьян щегольски сдвинул шляпу и направился к двери. На пороге он остановился, опершись рукой о косяк, оглянулся и добавил:
– Дело может требовать осторожности.
Камердинер, чьи темные глаза светились умом, а черты лица хранили безупречную сдержанность, отвесил еще один поклон:
– Можете рассчитывать на мою осмотрительность, милорд.
Геро начала свое утро с визита на террасу Адельфи.
Как оказалось, Хильдеярд Теннисон уже уехал устраивать поиски пропавших племянников, но оставил четкие распоряжения слугам, и гостья за несколько часов с помощью лакея собрала и упаковала исследовательские труды и записи Габриель. Отправив коробки на Брук-стрит, виконтесса направилась было к выходу, однако, помедлив, повернулась и поднялась наверх, в спальню подруги.
Геро долгое время стояла посреди комнаты, стиснув перед собой руки. Она называла Габриель подругой в течение шести лет. И хотя девушки во многом были близки, Геро только сейчас поняла, насколько ограниченными были их отношения. Приятельницы говорили об истории и искусстве, о философии и поэзии. Геро знала о боли, которую ранняя потеря матери причинила Габриель, о ее длительной скорби по братьям, которые умерли в столь юные годы, знала о любви подруги к детям. Но для нее осталось неизвестным, по каким причинам Габриель отказывалась от брака и от возможности родить собственного ребенка.
Геро пришло в голову, что она просто посчитала эти причины отражением своих собственных. Хотя очевидно, что подобное предположение не имело под собой основания. Своим стремлением к науке и решимостью открыто заниматься любимым делом Габриель бросала вызов типичной роли женщины в британском обществе. Тем не менее она никогда не выступала в крестовый поход за радикальные перемены, которые поддерживала Геро. Слушая, как баронская дочь мечтает вслух о временах, когда женщины будут учиться в Оксфорде и заседать в парламенте, Габриель только улыбалась и покачивала головой, словно была убеждена, что такого никогда не случится, а возможно, и не должно случиться.
Габриель никогда не упоминала о приятельстве с таинственным французским лейтенантом. С другой стороны, Геро никогда не рассказывала о своем странном, противоречивом влечении к некоему темноволосому виконту с янтарными глазами. И сейчас ей стало любопытно, что подумала Габриель о внезапном и на первый взгляд необъяснимом замужестве подруги, ведь возможности побеседовать об этом так и не представилось.
Им столько нужно было обсудить – они столько собирались обсудить в то утро, когда условились встретиться на Кэмлит-Моут. А теперь у Геро остались одни вопросы и неизбывное чувство вины.
– Что с тобой случилось? – негромко спросила Геро и медленно обвела глазами спальню погибшей, задерживая взгляд на высокой кровати с балдахином и бледно-желтым покрывалом, на туалетном столике с зеркалом и россыпью серебряных шкатулок и хрустальных флаконов. Комната была такой же, какой ее оставила Габриель в воскресенье, не зная, что никогда сюда не вернется. Тем не менее, Геро не ощущала здесь никакого незримого присутствия, никакой призрачной сущности женщины, чьему смеху, мечтам и страхам эта опочивальня когда-то была свидетелем. Вокруг стояла абсолютная, зияющая тишина, от которой у Геро защипало глаза и сдавило горло.
Покинув дом Теннисонов, леди Девлин направила кучера на Парк-лейн, к жилищу некоего члена парламента от линкольнширских пустошей. И только когда карета покатила по улицам Лондона, Геро откинулась на мягкие бархатные подушки и впервые с того момента, как узнала о смерти Габриель, дала волю слезам.
Несколько аккуратно сформулированных вопросов в военном министерстве, ведомстве по делам иностранцев и Адмиралтействе снабдили Девлина сведениями, что в Великобритании находятся тысячи офицеров французской и союзных с Францией армий. Большинство вражеских пленных офицеров были расквартированы по стране в пятидесяти «парольных»[10] городах. Но некоторые размещались в самом Лондоне.
Рядовых военнопленных, как правило, бросали в так называемые «халки». Прогнившие, лишенные мачт корпуса судов, признанных негодными для дальнейшего плавания, по сути являлись плавучими тюрьмами. Днем заключенных отдельными партиями сковывали одной цепью и отправляли работать в доки и окрестные мастерские, а на ночь запирали в непроветриваемых, кишащих паразитами и заразой темных трюмах. Уровень смертности среди пленных солдат был ужасающим.
Однако к офицерам традиционно относились иначе. В силу благородного происхождения за ними признавалась одна из наиважнейших характеристик джентльмена: честь. Таким образом, французского офицера могли отпустить на свободу всего лишь с некоторыми ограничениями, как только он давал честное слово, что не намерен бежать.
– По крайней мере так в теории, – проворчал пухлый, седоватый чиновник, с которым Девлин беседовал в Адмиралтействе. – Беда в том, что слишком многие из проклятых лягушатников не являются джентльменами. Они, видите ли, дослуживаются до офицерского звания с низов – вот почему у нас только в нынешнем году бежали более двух сотен этих лживых негодяев. – Он подался вперед, словно чтобы подчеркнуть свое мнение. – Никакой чести.
– Две сотни?
– Если быть точным, двести тридцать семь. И почти семьсот улизнули за последние три года. Может, эти французы и офицеры, но слишком многие из них так и остались чернью. Сброд, вылезший из парижских сточных канав и чересчур возвысившийся над приличествующим ему положением. Видите, что происходит, когда общественный строй переворачивается с ног на голову и те, кто родился для услужения, начинают мнить себя господами. – Сама мысль о перевернутом с ног на голову мире разбудила такую ярость в широкой груди адмиралтейского служащего, что он буквально брызгал слюной.
– Тем не менее некоторые из лучших французских военачальников действительно поднялись по карьерной лестнице с низов, – заметил Себастьян. – Иоахим Мюрат, например. И Мишель Ней[11]…
– Тьфу, – пренебрежительно отмахнулся пухлой рукой чиновник от этих примеров неджентльменского успеха. – Совершенно очевидно, что вы ничего не знаете об армии, сэр. Ничего!
10
Парольные города (parole - обещание, честное слово) - были разбросаны по всей стране и определены для проживания военнопленных офицеров. По условиям пленнику, освобожденному под обязательство не участвовать в военных действиях, не разрешалось удаляться более чем на милю от города и предписывалось соблюдать комендантский час. Британские власти выплачивали каждому пленному офицеру некоторое денежное содержание, но поскольку это была довольно скромная сумма, те, кто мог, подрабатывали учителями танцев или преподаванием французского языка.
11
Иоахим Мюрат (1767 - 1815) - наверное, самый известный маршал наполеоновской армии, коорый участвовал практически во всех кампаниях Наполеона І и был женат на сестре императора. Биография этого полководца поначалу складывалась отнюдь не как военная. Самый младший ребенок из многодетной семьи трактирщика, Мюрат записался на службу рядовым и уже через несколько лет дослужился до звания бригадного генерала.
Мишель Ней (1769-1815) - полководец, маршал Франции. Родился в Эльзасе в семье простого ремесленника. Ему довелось быть писцом у местного нотариуса, потом надзирателем на литейном заводе. В 18 лет Нею удалось осуществить свою мечту - стать кавалеристом: он бежал из отцовского дома и поступил на армейскую службу рядовым. В 1796 году, всего в 27 лет, он стал бригадным генералом, а еще через четыре года - дивизионным генералом.