Страница 39 из 110
Надо сказать, что почтенный зоолог был в немалой степени смущен тем вниманием к его любимой науке, которое стал все явственнее обнаруживать Горелов. После ухода подлодки из Саргассова моря, на первой же глубоководной станции, когда зоолог вместе с Маратом и Павликом вышли из подлодки на придонную экскурсию, им встретился Горелов, возвращавшийся в подлодку после наружного осмотра дюз. Горелов коротко приветствовал зоолога поднятием руки и стал уже на площадку, намереваясь войти в камеру. Но, внезапно настроив свой радиотелефон на волну зоолога, он вызвал его и самым любезным тоном попросил разрешения присоединиться к его компании, объясняя, что сейчас у него много свободного времени и ему доставило бы большое удовольствие принять участие в такой интересной научной экскурсии.
Антипатия к Горелову установилась у прямодушного зоолога вполне прочно, и он старался лишь не выходить из рамок приличия в обращении с этим человеком, но отказать Горелову не было никаких оснований.Скрепя сердце, зоолог согласился на его участие в экскурсии.
Присоединившись к экскурсии и непрерывно восхищаясь своеобразием окружающего их мрачного ландшафта с мелькающими повсюду разноцветными огоньками рыб, Горелов усердно искал для зоолога новые экземпляры придонных животных. Он выдавливал столбики образцов грунта для океанографа, шутил с Маратом и Павликом и в конце экскурсии чрезвычайно обрадовал зоолога искусством, с которым поймал совершенно новый вид медузы, закапывающейся в ил при первых признаках опасности и два раза упущенной самим зоологом. Ученый был в восторге от этой находки и горячо благодарил Горелова за нее.
С этого дня Горелов с нескрываемым интересом и удовольствием начал принимать участие во всех подводных экскурсиях зоолога. Мало того, он принялся даже изучать книги по вопросам зоологии и биологии моря, каждый свободный час проводил в биологической лаборатории, интересовался всем, над чем работал зоолог. Последний, видя веселые и дружелюбные отношения, установившиеся между Гореловым и Павликом, порой думал, не слишком ли он был поспешен в своих выводах относительно Горелова и его жестокости к детям.
«Мало ли что бывает!— говорил себе ученый.— Военные люди — твердые, прямолинейные. Они по-иному рассуждают. Для них важнее всего интересы дела, благополучие подлодки, а человек, даже ребенок, может иногда оказаться на втором плане. Такая уж профессия»,— со вздохом заключал он.
В результате Горелов сделался не только терпимым, но и желанным участником подводных экскурсий зоолога. Сегодня, когда подлодка остановилась, — или, как говорят гидрологи, взяла глубоководную станцию,— у подводного хребта, изрезанного здесь ущельями и пропастями, участие Горелова в экскурсии оказалось не только желанным, но и спасительным.
В великолепном настроении все готовились к выходу из подлодки. Шелавин уже успел рассказать, какое большое научное значение имеет сегодняшняя экскурсия.
— Мы сможем доказать теперь,— говорил он,радостный и взволнованный,надевая скафандр в выходной камере,— что и на дне океана действуют силы разрушающие! Да, да! Можете ли вы себе представить? Морское дно есть царство отложения, а не разрушения, говорил старик Зупан. Категорически утверждал. Абсолютно! На дне морском,говорил он,царит вечный покой, неподвижность. Здесь нет, говорил он, движения воды, которая размывает и переносит целые горные хребты на суше. Придонные течения нельзя принимать во внимание из-за их медленности. Здесь нет и движения атмосферы, которая выветривает эти горные хребты. Здесь идет лишь спокойный, непрерывный в течение миллионов лет дождь из останков мельчайших растительных и животных организмов, обитающих в верхних слоях морей и океанов. И только этот процесс отложения характерен для морского дна, утверждал Зупан.
— А ведь, по существу, он прав,— заметил зоолог, наглухо соединяя электрической иглой верх тяжелого ботинка. — Стоит лишь выйти на грунт, как мы сейчас же убедимся в этом…
Еще не закончив своей реплики, зоолог немедленно пожалел о ней: на лице Шелавина он увидел яростное возражение:
— Да, да, да! Мы сейчас выйдем на грунт! Но в чем мы через полчаса убедимся, позвольте вас спросить? Мы убедимся, что морское дно есть не только царство отложения, но что в нем происходят и процессы разрушения! Мы уже видели это на экране, а сейчас увидим воочию. Да-с!
— Но кто же виновник этих процессов, если действительно на дне океанов нет ни ветров, ни рек?— спросил Горелов, проверяя кислородную зарядку своего заспинного ранца, прежде чем надеть жилет скафандра.
— Ветров нет, но вместо рек есть течения!— отрезал Шелавин, сшивая на себе электрической иглой штаны.— Вопрос только в их силе и постоянстве. Позвольте вам напомнить, товарищ Горелов, что океанография знает достаточно случаев, которые позволяют судить о влиянии глубоководных течений на рельеф морского дна.
Горелов с комической серьезностью поклонился, принимая это напоминание как знак уважения к его океанографической эрудиции, впрочем достаточно сомнительной для всех и для него самого. Зоолог улыбнулся, Марат тихонько прыснул в сторону, но Шелавин, обращаясь к Горелову, продолжал с тем же азартом:
— В тысяча восемьсот восемьдесят третьем году Бьюкенен в проливах между Канарскими островами,на глубинах до двух тысяч метров, нашел дно, совершенно оголенное от ила, тогда как вокруг этих мест на глубинах в две тысячи пятьсот метров этот ил он находил везде. Здесь встречаются подводные пропасти и крутые скалы, точно такие же, как и на суше. В тысяча восемьсот восемьдесят шестом году подобные наблюдения были сделаны адмиралом Макаровым на «Витязе» в Лаперузском проливе. В Индийском океане, между Сешельскими островами и банкой Сайа-да-Мала, на глубинах до тысячи семисот метров дно также оказалось совершенно чистым от всякого ила, хотя в других местах поблизости он покрывал дно океана. Что доказывают все эти и многие другие наблюдения, позвольте вас спросить?… Они доказывают, что в этих местах даже на таких глубинах работают какие-то течения: не поверхностные ветровые течения, а именно приливно-отливные, действующие и вверху и в глубине, не случайные, а постоянные, вечные…
— Простите, что прерываю вас, товарищ Шелавин,— вмешался Скворешня, стоя у своего раскрытого ранца, висевшего еще на стене камеры. — На сколько часов ты зарядил кислородом скафандры? — обратился он к Матвееву, на обязанности которого лежало наблюдение за всем водолазным снаряжением подлодки.
— Как всегда, Андрей Васильевич: на шесть часов — шесть патронов.
— Сжатый, значит?
— Сжатый…
— Сменить! Зарядить каждый скафандр шестью патронами жидкого кислорода. Живо!
Матвеев хотя и удивился, но бегом бросился из выходной камеры.
На Скворешню посыпался град вопросов:
— Почему, Андрей Васильевич? Зачем такой большой запас? Стоит ли из-за этого задерживаться?
Широким жестом Скворешня переадресовал эти вопросы к Шелавину.
— Пожалуйста, — прогудел он, усмехаясь в длинные усы, — за разъяснениями обращаться к Ивану Степановичу…
Шелавин, одетый в одни лишь металлические штаны, стоял, растерянно моргая светлыми ресницами:
— Не понимаю… Абсолютно! Почему ко мне?
— Позвольте, Иван Степанович! Ведь это же вы сейчас так горячо предупреждали, какие ожидают нас горные вершины, пропасти, скалы, ущелья! Надо быть готовым ко всему. В этих подводных Швейцариях и заблудиться, пожалуй, нетрудно. А? Как вы думаете?
Шелавин со своей обычной бледной улыбкой кивнул головой:
— Я вполне одобряю вашу инициативу, Андрей Васильевич.
* *
*
Через пятнадцать минут все вышли на площадку, висевшую в десяти метрах над дном. Луч сверхмощного Прожектора едва пробивался сквозь муть, поднятую со дна взрывами дюз при остановке подлодки.
Заработали винты, и все медленно поплыли над дном Океана, на одной десятой максимального хода. Муть скоро осталась позади. Фонари на шлемах яркими желтыми конусами освещали черное пространство на несколько десятков метров впереди.