Тень греха

— Вы можете ничего мне не объяснять, — сказала Селеста.

— Да, но я хочу объяснить кое-что себе самому, — возразил граф. — Я знаю маркиза Герона много лет, фактически с детства, хотя он значительно старше меня. У него есть, как вам, вероятно, известно, жена, которая уже давно и неизлечимо больна: ее поразило безумие. Вот почему ваша мать и маркиз не могут вступить в брак даже после смерти вашего отца.

Не желая слушать, что еще скажет гость, Селеста отвернулась к пустому камину.

— Полагаю, у ваших родителей была большая разница в возрасте, — безжалостно продолжал граф. — Сколько было вашему отцу, когда он умер?

— Он… он умер в шестьдесят семь, — неохотно ответила Селеста.

— Спрашивать о возрасте леди не принято, — по губам графа скользнула циничная усмешка, — но, думаю, я не сильно ошибусь в расчетах, если предположу, что ваш отец был старше вашей матери по меньшей мере лет на двадцать пять.

— Тем не менее они поженились и жили счастливо и в согласии.

Сама того не желая, Селеста втянулась в спор, откликаясь на каждую фразу гостя.

— Даже если люди счастливы, это далеко не всегда означает, что они страстно влюблены друг в друга, а любовь, позвольте вас заверить, для некоторых экстаз и сокрушительная сила, сопротивляться которой невозможно.

— Вы пытаетесь оправдать мою мать, — снова не выдержала Селеста. — Не знаю, зачем вам это нужно, если только вы не намерены освободить от ответственности того, кто соблазнил ее и увел из дома.

— Я вижу, вам ее очень недостает, — мягко заметил граф. — Вы скучаете по ней.

— Уже не скучаю, — возразила девушка, — но хочу, чтобы вы поняли: я никогда не позволю вовлечь себя в нечто подобное. Я никогда не поступлю так, как поступила она, никогда не принесу горя другим и не допущу, чтобы посторонние глумились и потешались надо мной. — Произнеся сей страстный монолог, она посмотрела на гостя и, переведя дыхание, закончила уже спокойнее: — Вот почему я прошу вашу светлость верить, что если вы дозволите мне остаться в Садовом коттедже, то я останусь здесь до конца жизни.

— В данных обстоятельствах мне, похоже, ничего другого и не остается.

— Значит, нам с Наной можно остаться?

— Если вам так угодно.

Граф поднялся.

— Но, как вы уже знаете, я никогда ничего не даю просто так, не взяв ничего взамен. Поэтому, разрешая вам остаться в Садовом коттедже, я хочу попросить об ответной услуге.

Селеста мгновенно насторожилась и опасливо посмотрела на него.

Выдержав небольшую паузу и словно наслаждаясь ее испугом, он продолжал:

— Вы пообедаете сегодня со мной.

— Хотите, чтобы я… пообедала с вами? — недоверчиво переспросила Селеста.

— У Монастыря долгая и богатая история, которую я хотел бы узнать получше. Полагаю, никто, кроме вас, не сможет познакомить меня с легендами прошлого, рассказать о потайных ходах и убежищах[2], которых здесь, я уверен, великое множество.

— Откуда вы знаете, что они здесь есть? — спросила Селеста.

— Мне говорили, что все сведения о таких ходах и убежищах передаются из поколения в поколение, от одного хозяина имения другому, и знают о них только ближайшие его родственники.

— Роксли владеют Монастырем на протяжении последних пяти сотен лет, — с гордостью сказала Селеста.

— А теперь имение принадлежит мне, — не преминул напомнить граф.

— Для вас это просто забава, удобное место, где можно остановиться и отдохнуть, но которое вам, в сущности, безразлично. Это не ваш дом, и никогда он не станет для вас домом!

Еще не закончив, Селеста поняла, что допустила непростительную грубость.

Граф, однако, не обиделся, но и в долгу не остался:

— Ну вот. Сначала вы ненавидите свою мать, теперь ненавидите уже и меня. Я же полагаю, что девушка с таким милым личиком и такими нежными сладкими губками, как у вас, просто создана для любви.

Он заметил, как полыхнули гневом ее глаза и вспыхнули щеки, но прежде, чем она успела что-то сказать, развернулся и направился к двери. — Я пришлю за вами экипаж к семи часам, — бросил граф и, не дожидаясь ответа, вышел из гостиной с той же ленивой грацией и надменной небрежностью, с какой и вошел.

В прихожей его встретила Нана.

— Сегодня вечером я жду мисс Селесту к обеду. Мне нужно обсудить с ней важные вопросы, касающиеся ее будущего.

— Я пригляжу, милорд, чтобы она была готова.

Закрыв за гостем дверь, Нана поспешила в гостиную.

Юная хозяйка стояла у окна, держа руки за спиной, и смотрела в сад.

— Ненавижу его! — воскликнула она. — Ненавижу… Но мы обязаны графу и ничего не можем с этим поделать.

— Он позволит нам остаться?

— Говорит, что да, позволит, но какой же он невыносимо самоуверенный, надменный и властный! Ты бы слышала, как он со мной разговаривал! По какому праву?

— Что он вам сказал? — быстро спросила Нана.

— Пытался оправдать маму.

Старая служанка облегченно выдохнула, чего, к счастью, девушка не заметила.

— А почему вы заговорили с ним о ее светлости? Сами же знаете, что вас такие разговоры всегда расстраивают.

— Граф сказал… — пробормотала чуть слышно Селеста, — сказал, что она счастлива.

— А почему бы ей и не быть счастливой? — пожала плечами Нана. — Его светлость — настоящий джентльмен, пусть даже и согрешил, нарушив одну из заповедей.

— И ты тоже ее оправдываешь? Нана, ну как же ты можешь?

— У меня и в мыслях нет оправдывать ее светлость, — твердо ответила Нана. — Она поступила неразумно и совершила большой грех. Но это вовсе не значит, что вы должны терзаться да рвать себе душу. Толку от этого точно не будет. Что сделано, то сделано.

Селеста вздохнула.

— Граф также спрашивал, почему у меня нет друзей и почему мне не к кому обратиться за помощью. Я рассказала…

— Пусть уж лучше с самого начала знает всю правду, — благоразумно рассудила Нана, предпочитавшая практический взгляд на вещи. — Если граф пожелает приехать и жить в этом гадючнике, то скоро увидит, как здесь относятся к тому, что творится в Лондоне. С другой стороны, его-то все равно везде примут, потому что он — мужчина.

— Как приняли Джайлса после того, как мама сбежала. Это только мне везде отказали от дома. Только меня никто не желает видеть.

Селеста произнесла это без горечи, как то было в разговоре с графом, но с болью человека, на долю которого выпало немало тягот и страданий.

С тех пор прошло четыре года, но она не забыла, как отвернулись от нее подруги детства и какой неожиданностью, каким потрясением это стало для нее.

А вот на отце случившееся почти не отразилось; он всегда относился к общественному мнению с безразличием и даже неприязнью и в последние годы постоянно отказывался от всех приглашений.

Когда в пятьдесят он упал с лошади и повредил спину, здоровье его сильно пошатнулось и уже не поправилось: до самой смерти он испытывал сильные и почти постоянные боли.

Жизнь в поместье текла своим чередом, тихо и спокойно, но Селеста видела, что и матери, и Джайлсу нелегко было найти знакомых своего возраста.

Она помнила детские праздники, ехать на которые приходилось за несколько миль. В Монастыре их тоже устраивали: летом — с пикниками, зимой — с играми и танцами.

Высказанное графом замечание о разнице в возрасте между родителями едва ли не впервые навело ее на мысль о том, как тяжело приходилось матери и сколь скучной была ее жизнь в поместье.

Скрашивать унылое существование, сводившееся к постоянной заботе о больном супруге и детях, леди Роксли помогало ее единственное увлечение — прогулки верхом.

Зимой она иногда даже отправлялась на охоту, и за весь год редко выпадал день, когда хозяйка поместья не выезжала по утрам. По возвращении, часа через два, лицо ее сияло румянцем, и в глазах прыгали задорные искорки.

Поначалу ее сопровождал грум, но потом она купила лошадь слишком быструю и норовистую, чтобы кто-то мог за ней угнаться.

Однажды Селеста услышала, как отец советовал матери брать с собой Хикмана.