Страница 55 из 60
– А сыновьям?
– Сыновьям приданое ни к чему. Я помню, ты готовил младшего сына к духовному пути. Я отдам ему Кентербери.
– Тебе лишь бы смеяться, – вздохнул Этельред. И затих.
Нет, он не умер – просто уснул, да так крепко, что даже мясной бульон не смогли в него влить. Специально для короля зарезали курицу, сварили, но толку с нее вышло еще меньше, чем с мясного взвара. Сон перешел в забытье, и жизнь правителя теплилась так незаметно, что то и дело монахи брались за легкие перышки или за серебряное зеркальце. Но, уловив дыхание, пусть и слабое, но более или менее ровное, ненадолго успокаивались.
Король умирал еще два дня. Его поили бульоном и вином, а он уже ни на что не реагировал, лишь изредка сквозь стиснутые зубы прорывался слабый стон. О его состоянии никому не объявляли, эрлы почти не обсуждали это между собой – зачем, ведь дальнейшее было очевидно. Этельред умрет, никто из лекарей не давал надежды на иное, и наследует ему младший брат.
– Давно пора, – пробормотал один из старых эрлов, сторонник Эльфреда.
Ему вторили очень многие, но в большинстве своем молча.
Никому из солдат не рассказывали о происходящем, но все без исключения прекрасно знали, каково состояние правителя и что по этому поводу думают знатные эрлы, и как держится Эльфред. А ведь именно ему вскоре предстоит короноваться в главном храме Солсбери. Если, конечно, датчане не сотрут с лица земли королевство Уэссекс. Подобные предположения высказывали только в виде грубой шутки, и вряд ли кто-то из солдат действительно верил в подобный исход. Во-первых, они доверяли Эльфреду, а во-вторых, самое гиблое дело – накануне боя мучить себя подобными сомнениями.
Бои продолжались. Датчане упорно штурмовали Уилтон, уверенные, что за стенами помимо монахов, всегда не слишком любивших драться, осталось считанное количество настоящих воинов. Монахи драться не умели, но и распахивать ворота перед завоевателями в надежду на милость тоже не собирались. Конечно, Эльфреду пришлось потратить немало сил и даже взять на себя смелость попроповедовать. Но он, несколько лет обучавшийся в Риме и наизусть знавший не только Евангелия, но и большую часть Ветхого Завета, смог убедить всех, что Господь велел биться с нечестивцами-язычниками всеми доступными способами, отстаивая христианство. Он сравнил битву против датчан с подвигами мучеников, и даже аббат согласился с ним.
К тому же, северяне не учли, что на стенах стоит немало керлов, знающих, что такое борьба за жизнь. Они отлично стреляли, и уже это досаждало датчанам весьма серьезно.
Эльфред сперва жалел, что отослал Ассера, потом жалеть перестал. Ассер прекрасно знал язык датчан, принц понимал его намного хуже, но даже его знаний хватило, чтоб понять, какие оскорбительные вещи кричат противнику северяне, видимо, надеясь таким образом выманить его за стены. Эльфред радовался, что его люди не могут понимать, что орут штурмующие. Если бы понимали, может статься, принцу и не удалось бы удержать разъяренных солдат.
Воинов у него мало, и почти все те, что еще могли сражаться – легко ранены. Выводить их в поле было бы самоубийственным шагом.
Он старался присутствовать на стенах и следить за всеми стычками датчан. Его присутствие успокаивало воинов и дисциплинировало крестьян – они выпускали стрелы лишь тогда, когда были уверены в прицеле, и не горячились. К тому же, хоть штурм шел совершенно традиционно, принц был уверен, что в любой момент его может ждать какая-нибудь неожиданность, и лучше быть на месте. Наверное, именно поэтому он узнал о смерти своего брата одним из последних.
Эльфред был еще молод – неполные двадцать два – и к смерти относился совершенно спокойно. Он выслушал Осмунда, сообщившего ему, что Этельред полчаса назад испустил дух (Осмунд был сильно ранен в плечо и не мог сражаться, но ходил легко), кивнул и вернулся к тому, что ему казалось более важным – к штурму.
Лишь поздно вечером он осознал, что остался один… Нет, у него есть и жена, и сын, и, даст Бог, в скором времени появится на свет еще один малыш, и дальних родственников у Эльфреда немало.
Но от той его семьи, которая была до Эльсвисы и до Этельверда, не осталось никого.
Мать Эльфред не помнил. Осбурга умерла вскоре после рождения младшего сына. Никто не говорил о том, что она умерла от родов, но лекари объясняли, что причиной ее смерти все-таки стала плохо вылеченная послеродовая горячка – так называли любой жар, обрушившийся на несчастную роженицу после разрешения от бремени. Облик родительницы так и остался для Эльфреда тайной – его вырастила кормилица, крепкая и полная женщина, супруга одного из Суррейских танов. Впрочем, ее тоже уже не было в живых.
Отца принц помнил плохо. Тот умер, когда мальчику было всего пять лет, и хоть из глубин памяти время от времени наплывало что-то смутное – ощущение, запах, прикосновение жесткой ладони – по сути, ничего особенного. Также и старший брат, Этельбальд, не оставил в памяти мальчика никакого следа. Про него говорили, что он был весьма дурным человеком. Когда принц достиг того возраста, когда он уже был способен, опираясь на факты, делать собственные выводы о природе человека, он согласился с чужими выводами. Этельбальд поступал недостойно.
Этельберта младший брат помнил получше. Этельберт был очень спокойным человеком, похожим на отца и весьма добродушным. Он уделял брату не так много внимания, как Этельвольф, но никогда не шпынял его, дарил подарки и следил, чтоб Эльфред изучал не только Священное Писание, но и военное дело, которое в нынешние времена совершенно необходимо любому знатному человеку.
А теперь вот ушел и Этельред. Не осталось в живых никого из братьев.
Над миром сгущалась мгла, датчане на берегу жгли костры, оттуда тянуло запахом гари и ароматом каши с мясом. Темнело, небо казалось по-прежнему ясным, но на земле скоро стало – хоть глаз выколи. В полумраке жили только огоньки, обильно заткавшие и берег Уиллеи, и стены Уилтона, где опасались тайного ночного штурма. Эльфред чувствовал, насколько он устал, и, прикрыв глаза, вдыхал холодный вечерний воздух. У него не получалось надолго задуматься о брате – давило безразличие, корни которого лежали в сильнейшем напряжении последних дней.
Когда за спиной что-то зашелестело, принц попросту отказался на это реагировать. Истома и оцепенение захватили его в свои силки, и Эльфред, наверное, уже слабо сознавал происходящее вокруг. Но в какой-то момент его тело само развернулось, и правая рука схватилась за рукоять меча у пояса. Молодой воин даже не успел ни о чем подумать. Он и не пытался думать – он уже спал.
В следующий миг сон испарился. Принц увидел перед собой взблеск металла, больше почувствовал, чем уловил движение, и оцепенение тут же изгнала жажда жизни. Чутье воина безупречно, и он ушел от удара с ловкостью, какой невозможно ожидать от неготового к нападению человека. Меч со скрежетом вылетел из ножен, и кончик его прошелся по камню, выбив сноп искр. «Затупился», – машинально отметил Эльфред.
Он не мог разглядеть, кто на него напал, да вначале это его и не заинтересовало. Мало ли кому понадобилась его жизнь, и по какой причине – сперва надо выжить, а потом можно будет разбираться. Принц пожалел, что он без щита. У противника-то щит был, в этом Эльфред убедился очень скоро. Он сорвал бы с пояса ножны, чтоб их использовать, как импровизированный щит, но помнил, что ремешки перевязи крепки, пряжки тоже, и он только зря потратит время.
Противник попытался оттеснить его назад и прижать спиной к камню; поскольку щита у принца не было, ему приходилось парировать атаки своим мечом, а это было опасно. Металл мог не выдержать, или покрыться зазубринами, и финал известен: чужое оружие цепляет зазубрину, а дальше уже идет трещина.
Был еще один путь – атаковать самому, да так стремительно, чтоб враг не успевал замахнуться, лишь поднимать и опускать щит. Эльфред помнил, как узка стена Уилтона. Долго тут не побегаешь. И потому, увернувшись от очередного выпада, он накинулся на противника сам, с примерной яростью, будто мечтал дорваться до его горла.