Страница 35 из 144
— Ты что творишь?! — откуда-то издалека раздался голос, меня оттащило в сторону.
Пелена схлынула так же быстро, как и надвинулась. На полу среди бордовых сгустков не двигался тот салага, а цепкие клешни незнакомого старшеклассника до боли впились мне в руки.
Эта боль и отрезвила меня. Но на ногах еще держалось — то ли приятное, то ли мерзкое — ощущение чужого тела — я сам до конца еще не понял, нравится оно мне или нет. Но темные сгустки крови, тускло мерцавшие под электричеством, притягивали взгляд. И внизу живота разливалось щемящее горячее возбуждение. Мощный стояк пробивался даже через штаны. Но державший меня старшеклассник этого не заметил.
— Да пусти уже, — я обмяк в его руках, чтобы показать, что не намерен дальше драться. А потом откачивали салагу водой из-под крана. Как только он открыл глаза, я сразу слинял прочь.
Вечером, вспоминая произошедшее, снова ощутил стояк, не выдержал, вышел в туалет и долго, с небывалым до того наслаждением мастурбировал, восстанавливая в мелочах и ощущения мягкого тела, и темные сгустки крови…
Потом было стыдно и жалко — себя жалко, бедолагу того в туалете жалко. За что я его? Он же не нарочно. Теперь меня бояться будет.
Ну и пусть. Пусть боится. Пусть хоть кто-то меня будет бояться, а не я всех. И другим расскажет, кто я такой.
И еще эти ошметки крови постоянно вставали перед глазами. Темно-бордовые, густые, как сироп; и тусклые блики лампы в них. Встать бы на колени и лизнуть. Погрузить язык внутрь теплой кровяной массы — и держать, держать, чтоб сначала пропитался кровью кончик, потом дальше и дальше — весь язык. Теплая, солоноватая кровь. Такая липкая, когда загустеет, мягкая, приятная…
«Что это со мной? — вдруг меня передернуло, нахлынуло отвращение, — Как я могу думать о таком? Неужели мне это — нравится?»
— Да ты там помер что ли? — послышался голос матери, — не один дома живешь и в туалет ходишь.
От ее слезливых интонаций в который раз захотелось дико завыть и убежать — далеко-далеко, куда угодно, только бы не слышать этого слезливого дребезжащего голоса и не видеть замученную физиономию той, кого принято ласково называть «мамой».
Я выскользнул из ванной и юркнул назад в свой мирок — в свою комнату.
Все из-за отца. Ничего бы этого не было, не «загуляй» он. Только теперь все равно не важно, вернется или нет. Даже лучше, чтоб не возвращался: после больницы этот человек мне стал противен, и да — я его боялся. Боялся порой до расстройства желудка, когда по лестнице слышались шаги, похожие на его. Не верилось, что когда-то я любил этого мужика, что было время — мы вместе читали, играли, занимались фотоделом…
Однажды летом, кажется, я тогда учился классе в пятом, пошли в магазин и купили фотоаппарат, за 15 рублей. Смена 8М. Не знаю, увлекся ли отец фотографией сам или просто захотел меня побаловать, только часа через полтора мы, сидя на диване, увлеченно разбирались с инструкцией. Не совсем знакомые слова «экспозиция», «выдержка», «диафрагма» завораживали. Казалось, что достаточно просто их выучить, чтобы стать настоящим фотографом. Заодно мы купили какую-то тоненькую книжку, по которой сразу же научились заправлять пленку. В розовой инструкции к Смене, впрочем, тоже показывалось, как это сделать, но в книжке как-то нам показалось нагляднее.
— Вот будешь теперь нас с мамой снимать, — сказал отец. А мне не терпелось выбежать на улицу и похвастаться покупкой. Ни у кого из нас до сих пор не было такого — самого настоящего фотоаппарата. Да, теперь я смогу снимать все, что угодно, а потом мои фотографии будут храниться в тех самых толстых альбомах, что в шкафу у мамы, наряду со свадебными снимками и снимками ее молодости.
— А кто же у вас так хорошо фотографирует? — будут спрашивать гости.
— Это вот он, — и мама с гордостью покажет на меня.
И я буду скромно улыбаться, и выслушивать заслуженные похвалы.
Там было все просто, на моем фотоаппарате. На объективе нарисованы человечки, деревья, тучи, солнце… Все очень легко: вот выглянуло солнце — крути объектив на нужный рисунок; снимаешь человека — крути до картинки с человеком. Только пленку не забывай перематывать. Помню, как уже к вечеру отщелкал все 36 кадров пленки. Переснимал всех товарищей во дворе и еще кошкам досталось. Щелчок — и момент зафиксирован «для потомков» — это так Пашка выразился. Просили дать поснимать, я охотно давал, не боялся, что могут поломать. Хотя, там и ломать особенно нечего было: рычажок затвора да кнопка — вот и вся механика. Кажется, я уже в первый день строил из себя настоящего фотографа, кидался направо и налево этими самыми «выдержками», «диафрагмами»…
От приятных воспоминаний тоскливо защемило в груди. Ужасно захотелось, чтобы все вернулось: тот самый летний день во дворе, отец со мной на диване и с новенькой Сменой, мама, посматривающая на нас с ласковым полуприщуром серых глаз…
На следующее утро мы пошли покупать бачок для проявки пленки, проявители, закрепители… Денег на увеличитель не хватило, но отец клятвенно заверил, что скоро купим, так что я смогу печатать собственные фотографии.
Потом мы вместе разбирались с руководством к проявке. Заперлись в ванной с выключенным светом и, упорно сопя, в полной темноте долго пытались намотать на катушку отщелканную пленку. Потом отец сбегал на кухню и принес теплой воды. Мы развели проявитель с фиксажем в каких-то маминых банках, я тоненькой струйкой наливал в бачок. А потом осторожно крутил по стрелке на крышке бачка рукоятку.
Затем фиксаж. Он был какой-то солоноватый (я не преминул попробовать на вкус) и имел необычный запах — будто чего-то закисшего.
Сливали фиксаж в раковину и промывали под краном. Все по инструкции. Что-то черное хлопьями выливалось вместе с водой.
С дрожащими от волнения руками я отвинтил скользкую крышку бачка.
— Ну, давай, что там? — отец тоже был в нетерпении.
И… результат потряс меня. Он был именно потрясающим — по своей ужасности. Пленка, почти абсолютно черная, прилипала витками к самой же себе, кусками лежала отслоившаяся эмульсия… Перовое, что тогда подумал, было: я же обещал друзьям, что подарю им фотографии…
— Ну что же, первый блин — он, как известно, — комом, — невозмутимо изрек отец и похлопал меня по плечу.
А мне было обидно. Как же так: ведь все строго по инструкции…
Думаю, мы тогда влили слишком теплую воду, а я чересчур быстро вращал катушку бачка. К тому же, не хватило опыта наматывания пленки. Позже, потренировавшись на диафильмах, я довольно шустро справлялся с этой задачей. Да и градусник мы приобрели — так что воду стали вливать именно такой температуры, какая требовалась по инструкции.
Все же несколько кадров совершенно чудесным образом выжило. Я с удивлением смотрел на творение своих рук: черные лица, обрамленные белой каймой волос, белые рты и глаза.
— Это так и должно быть, — успокоил отец. — Это ведь негатив. А когда будем печатать, то получим позитив, белое станет черным и наоборот. И получится настоящая фотография.
И мы решили отщелкать еще одну пленку, а потом уж пойти в магазин за увеличителем. Весь остаток дня я с друзьями шатался по городу, выискивая сюжеты для фотографий. Сюжеты как-то не выискивались, так что порой в кадр попадали просто случайные прохожие, машины, собаки, перебегающие дорогу, дома… Я внимательно мерил глазами расстояние до предмета и ставил «метраж» на объективе. И мне казалось, что все прохожие смотрят на меня с уважением: вот идет фотограф.
Домой я летел, окрыленный предвкушением проявки. Но у отца разболелась голова, и он весь вечер пролежал на диване с мокрым полотенцем на лбу. От нечего делать, я стал внимательнее перечитывать книжку по фотографии. Было интересно перечитать про «проводку», я решил, что при ближайшей возможности обязательно попробую так поснимать. Правда, сбивали с толку непонятные цифры. Выдержка… диафрагма… Как все это запомнить? И вообще, зачем запоминать, когда есть, скажем, на объективе солнышко — вот и крути до солнышка.