Страница 48 из 53
После ее смерти я снова начал курить, и с каждым днем курил все больше и больше, словно пытался так окончательно обесценить свою жизнь. Так вот, две пачки в день поставили крест на моем здоровье и на моем существовании. И быть может, сейчас именно благодаря им я смогу наконец освободиться.
«Бедолага, — подумал я, — после всего перенесенного еще и умирает от рака». Всегда, когда я узнаю о чьей-то смерти или о ее неизбежном приближении, я быстро подсчитываю возраст несчастного, словно молодость и несправедливость смерти прямо пропорциональны и словно есть какая-то польза от признания собственного бессилия перед чьей-то ранней смертью. Этот раз не был исключением: я подсчитал, что Моралесу было где-то около пятидесяти пяти.
Я хочу быть с Вами честным, поэтому скажу, что смерть меня не беспокоит. Не много и не мало, нисколько. Может, Вы даже сочтете, что в моем случае она принесет облегчение. Если Вы позволите, мне бы хотелось передать Вам мои соболезнования по случаю кончины Вашего друга, сеньора Сандоваля. Я узнал об этом из La Nacion. Вы не представляете, как я сожалею. Я не смог отблагодарить его за все, что он сделал для меня или для Лилианы… и для меня, как бы там ни было. Из-за причин, которые я Вам объясню чуть позже (если до этого Вы не почувствуете, что я злоупотребляю Вашим терпением, и не забросите эту длиннющую эпистолу), для меня оказываются невозможными длительные отлучки из дому. Поэтому я посетил кладбище Чакарита спустя несколько месяцев после смерти сеньора Сандоваля, чтобы скромно почтить его память. Тогда мне захотелось помочь его вдове, и я решил дать ей денег, потому что такая помощь гораздо более существенна и эффективна, чем мое уважение. Однако на тот момент я испытывал значительные финансовые затруднения, так как был вынужден расплачиваться с многочисленными долгами. Но сейчас, если Вы в состоянии сделать мне одолжение (на самом деле мне стоило бы сказать, если Вы можете прибавить это к тому бесконечному списку одолжений, о которых я Вас прошу, пытаясь представить их в виде одного, но очень большого), то я прошу Вас передать этой сеньоре некоторую сумму, которую мне удалось накопить и которой мне бы очень хотелось хоть так почтить память ее супруга, так много для меня сделавшего.
Этот Моралес, он хорош. Он представлял себе, что я явлюсь домой к Алехандре, которую не видел с лохматого года, с пакетом деньжищ от анонимного дарителя, который полагал, что должен ее мужу, умершему четырнадцать лет назад. Для этого человека время что, совсем остановилось? Все для него было вечным настоящим, к которому прибавлялись все прошлые? Про себя я ответил, что да, я согласен передать вдове Сандоваля деньги, которые Моралес предлагал отправить.
Ну да ладно, я упомянул о смерти сеньора Сандоваля, чтобы Вы мне не приписывали наглость судить так легко о смерти вообще. Ни в коем случае. Вряд ли я и к своей-то так отношусь. На самом деле не могу сказать, что считаю ее чем-то легким, хотя раньше я бы и такую смерть встретил с радостью, потому что она бы мне подарила спокойствие. Перечитываю написанное — и понимаю, что меня занесло и я, наверное, уже утомил Вас своими измышлениями. Хватит с Вас того, что я явился из прошлого, вдобавок еще и с просьбами, будто Вы почему-то должны выносить мои бредни. Извините меня. Вернемся к делу. Выше я уже сказал, что если Вы не воспримите положительно мою просьбу, то уничтожьте это, а также два последующих письма, которые получите. Однако я прошу Вас связаться с нотариусом, доктором Падича, здесь, в Вичегасе, в последующие недели, так как в моем завещании я осмелился оставить Вам мое немногочисленное имущество. Надеюсь, что Вы не воспримите это как бесцеремонность. Я оставляю Вам недвижимость, дом, в котором проживаю и который на сегодняшний день должен стоить неплохих денег, потому что его окружает тридцать гектаров хороших полей.
Он меня удивил. Я представлял себе, что он живет в городе. Никогда бы не подумал, что он станет сельским жителем. Также мне польстила его щедрость, хотя я почувствовал себя несколько неудобно: к этому моменту я уже решил помочь ему без каких-либо компенсаций.
Это и автомобиль в хорошем состоянии, хотя и устаревший.
Белый «Фиат 1500». Воспоминания никогда не возвращаются поодиночке. Всегда накатывают чередой. Образ этой машины пришел ко мне вместе с воспоминанием о том, как мы с Баесом сидели на станции Рафаэль Кастичо, пока полиция опрашивала стариков в Вича Лугано, которые видели, как Моралес грузил в багажник этой машины потерявшего сознание, но еще живого Гомеса, двадцать лет назад.
Больше ничего, кроме кое-какой старой мебели, судьбу которой я предоставляю решить Вам. А сейчас, в том случае, если я все же могу рассчитывать на Вашу помощь здесь, в Вичегасе, чтобы привести в порядок мои последние дела, мне придется просить Вас по возможности приехать ко мне домой в субботу, 28-го, в течение дня. Надеюсь, Вы не воспримите это как еще одну наглость с моей стороны. Почти могу сказать, что я прошу Вас об этом из-за Вас же, чтобы избежать больших неудобств, избежать которых совсем, к сожалению, не в моих силах.
Думаю, что я все понял. Это было жестоко, но очень просто. Моралес собрался покончить с собой и попросил меня приехать в субботу, чтобы я не наткнулся на еще более ужасный спектакль в воскресенье или в понедельник. Он не писал об этом в письме, но спланировал все до мельчайших деталей. Теперь в моем распоряжении были целые выходные, и мне не нужно было просить в Суде отгул на пару дней. Знал ли он, что до нашей следующей смены было еще далеко и поэтому мы сейчас не были особо загружены делами? Я бы не удивился, если бы он потрудился узнать и об этом.
Сейчас, я думаю, Вы уже догадались — по крайней мере, частично — о том, с чем встретитесь у меня дома. Прошу Вас простить меня. Повторю еще раз, что прекрасно Вас понимаю, если Вы воспримите негативно мою просьбу. В любом случае с глубочайшим уважением я еще раз хочу Вам выразить свою глубокую благодарность за все, что Вы для нас сделали.
Я закончил читать и убрал письмо. Еще несколько минут пребывал в оцепенении. Один из сотрудников спросил, что со мной, почему у меня такое лицо. Я ответил отговорками. В этот момент из кабинета вышел секретарь. Я воспользовался моментом, чтобы сказать ему, что мне нужно отвезти машину в ремонт, чтобы ее проверили, потому что в субботу мне нужно будет уехать по личным делам. На что он ответил, что нет никаких проблем.
41
Я выехал поздно ночью, чтобы успеть добраться до места к полудню. Это время мне казалось наименее ужасным, чтобы войти в дом, где меня ждут останки человека, которого я знал и ценил.
Инструкции, которыми заканчивалось письмо Моралеса, были конкретными и простыми. Проехать въезд в город, потом заправку YPF, которая находится здесь же на дороге по правую руку. Еще через километр свернуть налево на второстепенную асфальтированную дорогу. Последние два километра нужно ехать осторожно: там, среди высокой травы, прячется деревянная изгородь.
Полагаю, было где-то около одиннадцати, когда я вышел из машины, чтобы открыть ворота. Проехал на машине. Затем вновь вышел, чтобы вернуть створки на место. Продолжил путь по разбитой дорожке из щебня. Проехал еще, как я полагаю, километра два или три, хотя, может, и преувеличиваю: из-за состояния дороги пришлось ехать медленно, а высокая трава с обеих сторон дороги совсем не помогала ориентироваться на местности. Если Моралесу хотелось уединения, он его добился. Наконец-то дорога превратилась в довольно просторную эспланаду перед домом. Дом был прост, в один этаж, с высокими зарешеченными окнами, окруженный галереей без изысков, без кадок с растениями, без стульев… без всего. Сбоку был припаркован «Фиат», защищенный навесной крышей. Я не остановился, чтобы рассмотреть его, но выглядел он безупречно, как и раньше.