Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 28 из 33

После нотариальной церемонии состоялся прием у итальянского премьер-министра. «Роллс-Ройс» эскортировала к резиденции премьер-министра кавалькада мотоциклистов, глава правительства вышел на лестницу, чтобы встретить Джона. На красном ковре, в буре фотовспышек премьер-министр Ламберто Дини и Джон Фонтанелли долго трясли друг другу руки, улыбались в камеры, в толпу, снова в камеры. Полицейские образовали кордон, сдерживая натиск журналистов и толпу зевак, которая встретила Джона ликованием, будто он совершил нечто неслыханное.

– Помашите, – шепнул ему премьер, человек лет шестидесяти пяти с лицом печального бульдога.

И Джон помахал, после чего ликованию не было конца.

В этот день Италия на час осталась без управления, потому что все министры собрались, чтобы пожать руку новоиспеченному триллионеру. Невозможно было запомнить все имена. Джон улыбался, пожимал руки, чувствуя себя захваченным в смерч.

– Вы можете звонить мне в любое время, – говорил ему почти каждый из них, и Джон кивал, обещал подумать об этом и спрашивал себя, какие у него могут быть причины звонить министру лично.

На обратом пути из Рима Джоном овладела странная взвинченность. Временами ему казалось, что он и секунды больше не выдержит, сидя в машине в бездействии и глядя, как мимо скользит послеполуденный слепящий ландшафт. Что-то должно было произойти, и он бы много отдал за то, чтобы хоть смутно знать что.

Итак, все теперь официально узаконено. Богатейший человек мира, богатейший человек всех времен и народов. Без малейшего приложения сил, без особых способностей, просто по прихоти предка, который, если бы не это завещание, давно уже был бы всеми забыт. Чувствовал ли он себя теперь по-другому? Нет. Он поглядывал на свою папку, содержащую множество непонятных документов. Нет, его богатство в будущем никак не зависело от обладания этими документами: заверенные дубликаты остались и у нотариуса, и в министерстве, и в других местах; он мог бы швырнуть эту папку в первую попавшуюся печь и все равно остался бы самым богатым человеком – значит, эти бумаги со всеми их печатями и подписями, листы со ссылками на счета и с состоянием этих счетов доказывали нечто совершенно абстрактное: что он богат. Он не чувствовал себя богаче, чем сегодня утром. Что же изменила вся эта церемония? Ничего. Как он был гостем у людей, с которыми познакомился совсем недавно, так и оставался у них в гостях.

Когда они наконец свернули в свою деревню, сотни людей шпалерами стояли вдоль дороги, хлопали в ладоши и бросали серпантин. На пустом поле Джон увидел шатры и карусели, которых сегодня утром еще не было. Намечалось народное гулянье – несомненно, в его честь. Как будто он совершил нечто великое, за что полагалось его чествовать.

В парадном холле виллы их ожидал накрытый стол с бокалами для шампанского и большой пыльной бутылкой в ведерке со льдом.

– Мы позволили себе, – объяснил Кристофоро, – устроить для вас небольшой праздник. То есть все устроил Эдуардо.

Джон подавленно кивнул: у него было такое чувство, будто в его жилах вместо крови бегают мурашки. Он смотрел, как наполняются бокалы, и ему хотелось сбежать отсюда и, как прежде, пропускать через гладильный пресс белье в прачечной или развозить пиццу.

Альберто Вакки поднял свой бокал. Последний луч солнца, упавший через балюстраду в окно, осветил пузырьки, и они засверкали жемчугом.

– Я рад был бы сказать, что эту бутылку мы купили в день вашего рождения и сохраняли ее до сегодняшнего дня. Но, к сожалению, это не так, я купил эту бутылку лишь на прошлой неделе. Но это вино того же года, когда родились вы, Джон: ему двадцать восемь лет, это одно из лучших старых шампанских, какое можно купить за деньги. A votre sante!

Джон весь вечер чувствовал себя не в своей тарелке. Эдуардо помог ему справиться с фраком, и он прямо-таки испугался своего внушающего благоговение отражения в зеркале. Но когда ему потом по очереди представляли изысканных мужчин в похожем облачении и женщин оглушительно аристократической внешности – даже Марко и остальные телохранители были одеты в элегантные костюмы, – он был рад, что одет не хуже других.

И позднее, когда пианист с двумя скрипачами оттеняли происходящее сдержанной музыкой, а все вокруг с бокалами и закусочными тарелочками в руках стояли и не могли наговориться, как будто завтра это будет уже запрещено, Джон чувствовал себя как под микроскопом. Мужчины громко смеялись над его шутками, женщины с лучистыми улыбками выгибали напоказ свои впечатляющие декольте – и все только потому, что он богат. Видно было, что каждый старается вызвать его симпатию – только потому, что у него больше денег, чем у кого бы то ни было на этой планете.

Никто из них не удостоил бы его даже взглядом каких-нибудь шесть недель назад, когда он, голодный и холодный, с десятью центами в кармане брел по Нью-Йорку. При этом единственное, что в нем за это время изменилось, была его одежда, стрижка и счет в банке.

Ну, хорошо, двести пятьдесят тысяч счетов в разных банках.

– Каково чувствовать себя триллионером? – хотел знать мужчина лет пятидесяти в костюме с воротником из меха леопарда и в кольце с сапфиром величиной с бычий глаз – если Джон правильно запомнил, какой-то знаменитый кинопродюсер.

– Я бы сам хотел это узнать, – ответил Джон. – Съесть я могу не больше, чем любой другой, и носить могу за один раз только одни брюки… Собственно, я считаю, что для одного человека это чересчур много денег.

Видимо, это было не то, что продюсер хотел от него услышать.





– Вы играете скромника, синьор Фонтанелли, – сказал он, окинув Джона критическим взглядом. – Но меня не обманешь. Я знаю людей. Видит Бог, знаю.

Джон посмотрел ему вслед, когда тот удалялся в толпу остальных гостей, и подумал, что кто-то может видеть в нем не только потенциальный источник кредитов, но и нечто вроде идола. Богатейший человек мира – если уж он не счастлив, то счастья нет вообще.

– Как, собственно, чувствуешь себя, будучи триллионером? – спросила его женщина с пышной прической в платье, закрытом спереди, зато сзади вырезанном настолько, что для фантазии зрителя почти не оставалось места. Она была дочерью крупного промышленника, замужем за сыном другого крупного промышленника, который на другом конце зала как раз в это время флиртовал с черноволосой фотомоделью.

– Как миллиардер, – ответил Джон с вежливой улыбкой. – Только в тысячу раз лучше.

Она провела кончиком языка по своим полуоткрытым губам.

– Это звучит безумно волнующе. Наверняка у вас есть впечатляющая коллекция марок, такая же богатая, как вы, или я ошибаюсь?

Ах ты, боже мой!

– Сожалею, нет, – поспешил застраховаться Джон, – но если когда-нибудь заведу, вы узнаете об этом первой, синьора.

Он счел за лучшее улизнуть. В туалете он столкнулся с Эдуардо и рассказал ему об этом маленьком происшествии. Тот ухмыльнулся своему отражению в зеркале и сказал:

– Смотрите, как бы она не разузнала, где находится ваша комната.

– Серьезно? Но ведь ее муж стоял в двадцати метрах…

– И подцепил другую женщину, спорим? Как известно, у них это обычное дело. Не задумывайтесь об этом.

Когда он вернулся в салон, ее не было, она отсутствовала довольно долго, а когда снова появилась, вид у нее был немного жалкий. Но Джон последовал совету Эдуардо и не стал задумываться.

Министр финансов тоже присутствовал на празднике.

– Кстати, если вы будете подыскивать инвестиционные возможности для вашего состояния, – сказал он шутливо-заговорщицким тоном, поднимая свой бокал, – то могу вам рекомендовать наш государственный заем.

Джон понятия не имел, что такое государственный заем. Наверное, это было сказано ради светской болтовни.

– Я подумаю об этом, – пообещал он и чокнулся с министром.

Увидев Альберто, он спросил его, что это такое.