Страница 38 из 79
Площадка возле нас мигом опустела.
— Милиция! — кричал кто-то. — Скорее милицию!
Кондукторша, пробивалась к водителю, не прекращая реветь громче бензопилы. Девицы и парень с сумкой лезли к двери через сидения. Старик в очках потянулся за валидолом.
Едва автобус доехал до остановки, Глотов подхватил мою шапку и, рванув меня за воротник, метнулся к двери.
Не задерживаясь на глазах у бушевавшей толпы, мы побежали в ближайшую подворотню и нырнули в подъезд. Там в тепле возле батареи Пашка привел меня в надлежащий вид: снова приклеил уши к затылку, подтянул спадавшие брюки и плотнее обмотал шарф вокруг шеи.
Две остановки нам пришлось идти пешком. Я замерз окончательно и еле переставлял ноги, кутаясь от пронизывающего ветра и понося неуютную, злую жизнь. Мне очень хотелось назад, под теплое небо неведомой планеты. Хотелось взять бутылку пива, сказать заветное: «Поехали» и, булькая с блаженством волшебным напитком, открыть таинственные Двери.
Уже возле моего дома Глотов, пока я прятался за тумбой объявлений, купил три «Оболони» в соседнем ларьке. Пить ее мы пока не стали, потому что неясно было, как сложатся дела в ближайшее время, как перенесет уготованное испытание моя жена, и соблаговолят ли вообще открыться Двери в теплый и подлый мир, который отныне мне очень многим обязан. А еще Пашка купил мне несколько пачек чипсов, которые я с жадностью схрустел, разрывая пакеты один за другим. После чипсов стало легче, даже теплее.
Мы вошли в мой подъезд, постояли недолго, убеждаясь, что никого на лестнице сверху нет, и поднялись на четвертый этаж.
На звонок нажал Глотов: я бы не достал до кнопки, да и не было сил вот так взять и заявить жене о своем существовании при полном отсутствии прежнего тела. Вдобавок, мне от чего-то стало плохо: внутри забулькало, запыхтело, и меня стала раздувать неведомая сила. Наверное, это было от страха или чипсов, которых я слопал три пачки.
Павел позвонил второй раз.
— Иду, иду, — послышался голос Зины, следом звон посуды и быстрые шаги.
— Бежим! — крикнул я и вцепился в рукав Пашиной куртки. — Умоляю! А то лопну сейчас! — взмолился я и бросился по лестнице вниз.
— Хулиганы! — возмутилась сверху моя жена и захлопнула дверь.
Мы выбежали из подъезда, и Глотов призвал меня к ответу:
— Ты чего, Серега? Совсем сдрейфил? — Он слегка потрепал меня за плечо. — Пойдем. Надо Зинке сдаваться. Надо! Нет другого выхода. Уж доверься — все беру на себя.
— Плохо мне, Паш. Дует чего-то. Изнутри дует. — Я почувствовал, как странные процессы в чужеродном теле пошли быстрее. В животе зашипело, надулись щеки, ноги и все шесть пальцев на руках.
— И вправду, ты опух чего-то, — Павел настороженно оглядел меня. — Очень опух.
— Держи, Пашка! — Внезапно я ощутил, что земная гравитация больше не действует на мое чужеродное тело. — Ой, держи! — заорал я, взлетая воздушным шариком над растерявшимся Глотовым.
Он среагировал слишком поздно. В прыжке схватил меня за брючину, сдергивая еле державшиеся брюки. Я дважды перевернулся, выронил букет гвоздик и продолжил полет, которым теперь управлял ветер. Меня понесло на пятиэтажку, откуда мы только что выскочили. На всех языках вселенной сердце в груди бешено выстукивало: «SOS». В желудке трещало и хрустело, будто полчище мышей разбиралось там с вагоном чипсов. На девятой или десятой секунде полета я стукнулся головой о водосточную трубу. От удара потерял шапку и снова стрельнул ушами. Меня снова развернуло. Теперь я поднимался вертикально. Брюки черным шлейфом болтались ниже ботинок, ночной морозец ледяными зубами ел голые ноги и привыкший к теплу зад.
На уровне третьего этажа я понял, что лечу точно к своей родной лоджии, стекло в которой сейчас было сдвинуто, и там виделись два тусклых огонька сигарет. Пожалуй, это был шанс, единственный шанс, хоть как-то зацепиться за некогда близкий мне мир. Высунув из рукава трехпалую клешню, я попытался схватиться за прутья ограждения — они предательски выскользнули. Но, к счастью, пришли на помощь бельевые веревки, натянутые вдоль нашей лоджии, на миг я запутался в них и успел схватиться за окостеневший на морозе Зинкин халат. Крепко держась за хрустящую ткань, я всплыл к отодвинутому стеклу, откуда сладко несло табачным дымом и теплом. Тут же увидел свою двоюродную сестру с тещей, стоявших ко мне вполоборота.
— Лидия Петровна! — негромко позвал я. — Стекло еще чуточку отодвиньте. — В этот момент одна из прищепок на Зинкином халате отскочила, и я поднялся выше, так, что зубы мои встретились с бетонным углом пятого этажа, а голые ноги со всем остальным оказались ровно против изумленного лица Лидии Петровны.
Она взвизгнула совершенно дурным голосом и запричитала что-то из Библии.
— Это я, зятек! Умоляю! Замерз слишком, — крикнул я, стараясь втиснуть обнаженную часть тела на лоджию.
— Зин! Это свои! Свои пришли! — заорал снизу Пашка.
— Зинка! — раздался похожий на сирену голос двоюродной сестры. — Скорее сюда! К тебе тут педерасты зеленые лезут! Ах ты гадина! Гадина такая! — Она схватила что-то тяжелое и принялась молотить меня по ногам и другим частям тела, приговаривая: — Маньяк! Извращенец балконный!
— Дорогие мои, сжальтесь! — стонал я, все еще пытаясь пробиться к заветному теплу домашнего очага, но чья-то злая сила толкнула меня прочь, и я полетел, поднимаясь выше над пятиэтажкой, в сторону стадиона и парка.
Более получаса Пашка преданно бежал за мной, удивляя редких прохожих возгласами:
— Серега, не улетай! Держись! Держись, друг!
Некоторые принимали его за полоумного, другие поднимали взгляды к ночному небу и восхищенно восклицали:
— О! Смотрите! Смотрите! Чебурашка без штанов летит!
Возле парка гравитация снова начала обретать надо мной желанную власть, и я полетел ниже, цепляясь ремнем за верхушки деревьев. Потом, потяжелев от инея, насыпавшегося в брюки, опустился еще метров на пять. Вскоре Павел изловчился поймать меня за штанину и поволок к новостройкам нашего микрорайона — я слишком замерз, чтобы осилить обратный путь домой.
В одном из подъездов Глотов, устроившись возле батареи отопления, постарался привести меня в более сносный вид и, пока я грелся, вскрыл бутылку пива.
— Не могу я больше, — оправдался он, понимая опасения, завихрившиеся в моей голове. — Сил уже нет, и нервы сдают.
— Ты только «поехали» не говори. — Я теснее прижался к батарее, глядя, как волшебный напиток пенится под запотевшим стеклом.
— Не скажу… сейчас. — Он со вкусом отпил и вытер губы. — Но, придет время, очень даже скажу. Нужно только к этому времени подготовиться. Ведь должны же мы вернуть украденное — твой настоящий облик!
— Да, Паш… — Я взял бутылку из его рук неловкой клешней и тоже глотнул из горлышка. — Только я не представляю, как это сделать. Где искать Крюбрама? И возможно ли теперь что-то изменить вообще?
— А пойдем ко мне, — предложил Глотов. — У меня можно поэкспериментировать с Дверью и лучше подготовиться к нашей вылазке.
— Не, друг. Нужно сначала вернуться к Зинке. Хоть она и стерва, но поймет все и в беде не оставит. Нужно… тем более у нее сегодня день рожденья.
Отгремели, рассыпались разноцветными искрами и растаяли фейерверки — старый Новый год народ все же праздновал. И была кому-то радость, кому-то исполнение желаний, а кому-то холод, печаль и угрюмые мысли.
В скверном настроении мы одолели путь от новостроек до центральных кварталов микрорайона. Был уже первый час ночи, когда Глотов завел меня, дрожащего словно в приступе эпилепсии, в подъезд, растер заботливо шарфом лицо и руки, и мы поднялись на четвертый этаж.
Звонок у двери моей квартиры снова нажал Пашка. Слушая приближающиеся шаги, я спрятался за его спиной.
Зинка дверь открыла не сразу: посмотрела в глазок, повозилась с неисправным замком, потом выглянула и сказала:
— Чего тебе Глотов? Время знаешь сколько или совсем глаза залил?
— Зин, ты это… только не серчай, — Павел, переминаясь с ноги на ногу, улыбнулся со всей возможной дружелюбностью. — Не серчай и не бойся. Хорошо? Я тут твоего привел. — Он поймал меня за воротник и вытащил на всеобщее обозрение.