Страница 24 из 90
Поскольку между основными силами батальона и командным пунктом Бюзинга были советские подразделения, этот маневр был не таким простым, как могло показаться. Однако капитан Майер дал своим танкистам указание сформировать колонны и неуклонно двигаться на юг. В ночной темноте советской пехоте было трудно различить «Пантеры». Поскольку они двигались в колоннах, их, видимо, ошибочно приняли за советские танки. Немцы отступили на юг и без единого выстрела вышли к командному пункту Бюзинга.
У нескольких «Пантер» подходило к концу горючее и боеприпасы, и их экипажи ожидали найти их запасы за высотой 205,4, но когда они добрались до ее южного склона, там ничего не нашлось. Им сообщили, что колонна службы снабжения попала под обстрел советской артиллерии и понесла потери. Кроме того, на этой высоте «Пантеры» оставались в зоне досягаемости огня противотанковых пушек противника. Лучшим решением казалось продолжить путь навстречу колонне снабжения, оставив заслон на высоте 205,4.
Таким образом, закончился для танкистов 1-го батальона 26-го танкового полка длинный первый день боев. Утром 28 января они вступили в бой, имея 61 «Пантеру», а спустя сутки в батальоне осталось 17 машин — потери составили 44 танка. Из них десять подлежали списанию, а остальные нужно было эвакуировать и отремонтировать. Значительное число машин просто вышло из строя из-за поломок. Шестнадцать лишились хода из-за повреждений двигателя. Во многих случаях повреждались подшипники шатунов. Механикам стоило больших усилий увеличить число боеспособных танков батальона.
Результаты первого дня боев батальона произвели тяжелое впечатление, и его действия обсуждались в высших штабах. Командование 11-й танковой дивизии, которой был подчинен батальон, была крайне недовольна его действиями в бою, и Витерсхейм высказывал свое мнение об этом в разговорах с XXXXVII танковым корпусом и 8-й армией.
Бюзинг, что неудивительно, тоже критиковал действия батальона, и утром 29 января он освободил капитана Майера от командования 1-й ротой, хотя угроза военно-полевого суда так и не сбылась. Таким образом, в течение 24 часов батальон потерял своего командира и одного командира роты убитыми, одного командира роты раненым и одного командира роты смещенным с должности. Единственным оставшимся командиром был лейтенант Кирхгоф.
Вызывает сомнения, было ли оправданным такое суровое решение, учитывая реальный ход боя. Возможно и так, но возможно, что неудача была преувеличена. Например, в 11:00 29 января в журнале боевых действий 8-й армии было отмечено, что в батальоне осталось только 17 танков из первоначальных 61, а безвозвратные потери составили 20 машин. Однако более детальное расследование показало, что лишь 10 танков были потеряны безвозвратно. Тем не менее это были значительные потери. В последующих боях под Корсунем батальон потерял всего лишь еще три «Пантеры», и это позволяет предположить, что батальон быстро учился на своих ошибках.
Не следует забывать, что батальон столкнулся с рядом неблагоприятных обстоятельств. 28 января батальон пошел в бой без всякой поддержки или взаимодействия с пехотой, артиллерией, авиацией или какими-либо другими войсками. Кроме того, когда батальону была обещана поддержка пехотой, артиллерией и авиацией, на ожидание этой помощи было потеряно значительное время. Еще одной проблемой была разведка, которая проводилась, но не была доскональной. Силы обороняющегося противника оценивали лишь офицеры, которым был подчинен батальон Глесгена. Складывается впечатление, что батальону необдуманно поставили задачу, которая оказалась сложнее, чем предполагалось.
Действия Бюзинга по руководству батальоном тоже вызывают вопросы. Если он посчитал действия Майера на посту командира батальона после гибели Глесгена ошибочными, то ему следовало самому возглавить батальон, вместо того чтобы пытаться управлять им с тыловой позиции, как он делал 28 января.
В ходе боя 28 января было много примеров неудовлетворительного использования радиосвязи, поэтому кажется особенно важным, чтобы командир не оставался позади. Фактически командование с передовой, а не из тыла было одной из прочно утвердившихся традиций немецкой армии. То, что Бюзинг уклонялся от этого, выглядит несколько странно, ведь он был весьма опытный командир. Угрозы полковника Бюзинга не внушали его подчиненным доверия к нему как к командиру, что необходимо тем, кто сталкивается с ужасами и хаосом боя. С другой стороны, командиры, которым он угрожал, видимо, не принимали его всерьез и не боялись критиковать его в своих отчетах.
Капитана Майера можно обвинять в нерешительности в бою. Например, он отправился на командный пункт Бюзинга в 9 утра вместо того, чтобы остаться впереди и обеспечить возобновление атаки. Также он колебался в принятии решения, когда батальон должен был перейти в атаку после артиллерийской подготовки чуть раньше до трех часов дня. Хотя справедливым будет замечание, что у него отсутствовала информация о времени завершения артиллерийского обстрела, немецкая доктрина подчеркивала, что в неясных ситуациях лучше действовать, чем оставаться пассивным. В той конкретной ситуации Майер действовал вразрез с этой традицией.
К несчастью, Бюзинг был убит через три недели после окончания Корсуньской битвы и не оставил никаких комментариев к этому бою. Сохранившиеся журналы боевых действий 8-й армии и XXXXVII танкового корпуса в резких выражениях отмечают неудовлетворительные действия 1-го батальона 26-го танкового полка 28 января. Насколько мы имели возможность ознакомиться с этими документами, ничего подобного в отношении других подразделений в уцелевших записях не встречается.
Каковы бы ни были причины неудавшейся атаки, немцы лишились последнего шанса помешать Коневу в достижении его первой цели. После неудачи единственного свежего подразделения XXXXVII танковый корпус был вынужден бороться за сохранение своих позиций. К концу атаки положение мало чем отличалось от сложившегося за 24 часа до того. Обе стороны занимали разрозненные позиции в районе Капитановки, и ни одна из них не имела полного контроля над ситуацией. Цена, которую заплатил за это 18-й танковый корпус, по всей видимости, ставший главным противником батальона «Пантер», была высока — сообщалось о потере 29 Т-34 и восьми ленд-лизовских танков, сожженных и уничтоженных вражеским огнем. Однако корпус, по крайней мере, получил некоторое утешение в виде поставки пополнения из 22 танков, в отличие от немецких частей, которые, похоже, не получили в качестве пополнения ни одного танка[119].
До 28 января у немцев не было значительных перестановок в руководстве, но советский прорыв к Звенигородке имел для немецкого командования более серьезные последствия. Когда советские клещи сомкнулись, немцы объединили XI и XXXXII армейские корпуса в группу Штеммермана, которая была подчинена 8-й армии. Формирование группы Штеммермана было, по сути, не более чем признание случившегося. Поскольку генерал Штеммерман был старшим по званию офицером в окруженной немецкой группировке, он принял над ней командование. Также этот шаг рассматривался как путь к упрощению руководства окруженными войсками за счет создания единого управления и штаба вместо двух, имевшихся на тот момент.
Было ясно, что и XXXXVII танковый корпус слишком слаб, чтобы справиться с ситуацией на своем левом фланге. Было принято решение передвинуть 320-ю пехотную дивизию к западу, но корпус также требовал существенных подкреплений. 13-я танковая дивизия была немедленно высвобождена и направлена на левый фланг XXXXVII танкового корпуса. 376-ю пехотную дивизию тоже планировалось вывести с занимаемых позиций и направить в тот же район, хотя не имелось возможности выполнить это так же быстро, как с 13-й танковой дивизией. Эти части уже входили в состав 8-й армии, но армии также было обещано подкрепление в виде 24-й танковой дивизии, находившейся южнее в составе 6-й армии.
119
Корсунь-Шевченковская операция, с. 20–21, 58,130