Страница 82 из 86
– Ты играешь с огнем, сидя на пороховой бочке. Мы оказываем тебе услугу: если мы передадим тебя в руки других, тех, кто ждет за дверью, они церемониться с тобой не станут. И хотя ты красная, враг всего, что есть святого для нашей страны, ты все-таки наша соотечественница, и мы тебя щадим. Разве мы тебя не щадили? Знаешь, что бы вытворяли другие, окажись они сейчас в этой комнате? Они бы тебя раздели догола – посмотреть, как устроены красные девки, – и им достаточно пальцем пошевельнуть, ты вся в дерьме будешь, сверху донизу. Мы выполняем нашу работу, и отчасти она состоит в том, чтобы защитить тебя от них. На тебя потрачены бюджетные деньги, и немалые. Ты здесь не просто так оказалась и должна помочь нам, если хочешь, чтобы все кончилось хорошо.
– Хорошо, давайте поговорим, но как цивилизованные люди.
– Ах, она хочет поговорить.
– И как цивилизованные люди.
Немые обрели дар речи. Они напряглись и смотрят на тебя насмешливо.
– Дайте мне еще один экземпляр анкеты.
Все их движения заранее запрограммированы: тот, кому положено сходить за новой анкетой, направляется к двери, как только ты открыла рот; двое других тоже задвигались, но не приближаясь к тебе. Тебе снова вежливо протянули анкету, и ручку, которую ты берешь ослабевшей рукой. Ты заполняешь ее, делая вид, что думаешь над каждым ответом, но уже заранее знаешь, что на все вопросы ответишь «да». Ты протягиваешь им эту анкету и главный читает ее про себя, медленно, словно осмысливая каждое из твоих «да». По мере того как он читает, лицо его светлеет, словно с плеч его сваливается тяжелая ноша; он становится почти любезен и, повернувшись, остальным кивает головой. Все тут же приходит в движение, в точно рассчитанное движение: двое выходят и тут же возвращаются с ведром воды, полотенцем и бумажной салфеткой, пропитанной одеколоном, которая упакована в конвертик с надписью «Панамерикэн». Потом все четверо выходят из комнаты, оставляя тебя наедине с банкой, ведром и полотенцем. Ты ласково гладишь ткань, которая сейчас прикоснется к твоему телу. Убедившись, что дверь плотно закрыта, ты снимаешь трусики и присаживаешься над консервной банкой, острые края которой царапают кожу. Ты справляешь только малую нужду – моча, пузырясь, яростно вырывается из тебя, – и усилием воли подавляешь необходимость справить большую, не желая подвергать себя унижению. Потом, ночью. Если там, снаружи еще существует ночь. Сначала ты тщательно моешь лицо, руки, целиком отдавшись этому удовольствию, а потом, присев над ведром, подмываешься, осторожно намыливая свое тело, которое кажется тебе чужим. Ты с наслаждением вытираешься полотенцем, а в заключение протираешь лицо влажной душистой салфеткой. Ты оглядываешься в поисках стула: на тебя наваливается усталость, которая пришла на смену напряжению; усталость перед новым испытанием. Но они уже тут. Дверь открывается, как тяжелая плита, и в комнату входит только один. В руках у него заполненная тобой анкета и магнитофон. Это не главный, и не тот, кто казался добрее других; этот человек – один из немых. Он кажется чемпионом по водным лыжам, этот, начинающий лысеть человек с раскованными движениями и улыбкой в глазах. Издали он бросает взгляд на жестянку, стараясь не вдыхать глубоко, – на случай, если ты справила большую нужду. Он ставит свой стул рядом с твоим, оставляя включенный магнитофон на полу.
– Простая формальность. Вы нам очень помогли, искренне ответив, в конце концов, на все вопросы. А теперь расслабьтесь и сделайте некоторые дополнения: вы же понимаете, что просто «да» в анкете недостаточно. За всем этим стоят конкретные люди. Начнем, и я еще раз повторяю, что вы можете не торопиться; чем больше вы расскажете, тем лучше для вас. Вы готовы?
– Да.
– Прекрасно. Какими вымышленными именами вы пользовались и какими документами?
И ты слышишь собственный голос, излагающий нечто вроде романа, который ты выдаешь за собственную жизнь.
– Мое боевое имя менялось, но чаще всего я пользовалась именем Джезебел Морган, а иногда – Наоми Бейкер. Почти всегда я выдавала себя за университетскую преподавательницу, но иногда – за агента по оценке книг на дому или специалиста по заочному образованию умственно отсталых, работающего в системе социального обеспечения. Имя я изменила по соображениям личного порядка: сначала – потому что у меня были проблемы с родными из-за моих любовных увлечений и религиозных разногласий. У Церкви Иисуса Христа Святых Последнего Дня совершенно особые нравственные ценности, и, если ты в них не веришь, притвориться, что ты им следуешь, очень трудно. Еще на первых курсах университета у меня начался идейный внутренний конфликт с религией, в рамках которой меня воспитали. Впоследствии я использовала вымышленные имена, когда имела дело с общественными движениями – вы называете их подрывными, а мы общественными. Да, я входила в ряды Армии освобождения в конце ее существования, но активной деятельности не вела: я входила в состав групп, собиравших информацию. Мне неизвестно, каким образом была использована моя информация, потому что вскоре Армия освобождения была распущена, а я начала работать среди преподавателей, – тех, кто выступал против внешней политики Соединенных Штатов, за солидарность с народами стран Карибского бассейна, и с Никарагуа, иногда и с Кубой. Нет-нет. Энрике Ваксман Ортис, за которым я была замужем совсем недолго, не был членом какой-то конкретной партии. Я больше, чем он, занималась этой деятельностью и поддерживала отношения с Коммунистической партией США. Но только как попутчик: мне казалось, что эта догматичная партия находится под правовым, политическим и общественным давлением и уже неспособна на те действия, о которых я мечтала. Зарубежные страны – те, в которых мне надо было побывать в связи с моей работой о Галиндесе; кроме того, я была в Югославии, в Сплите, как турист: мне очень хотелось увидеть город, где сохранились нетронутыми дворец императора Диоклетиана и другие постройки того периода. Да, я встречалась с сотрудниками иностранных спецслужб. Не советских, нет, но спецслужб ГДР; я встречалась с ними в Испании, и неоднократно. И даже просила помочь мне и уточнить, действительно ли Галиндес был агентом КГБ и не может ли случиться так, что он не убит, а находится в одной из социалистических стран, где ему сделана пластическая операция. Нет, нельзя сказать, что я работала за счет правительства какой-либо страны, включая коммунистические, в смысле денег, – я работала на них в идеологическом смысле. Да, я неоднократно говорила с ними о том, какое политическое значение может иметь моя работа. Имена? Я не знаю, настоящие ли они. И они вам ничего не скажут: Бёлль и Хандке в Германии, а из советских – Трифонов, Булгаков, Гинзбург, Мельников. Но я не могла оказывать им существенных услуг, поскольку у меня нет доступа к секретным материалам.
– Можете ли вы описать внешность этих агентов?
– Я смутно их помню.
– Постарайтесь. Например, Хандке.
– Светловолосый, лицо продолговатое, волосы гладкие, насколько я помню.
– Булгаков?
– Полный, выраженный славянский тип, очень жизнерадостный – такими у нас изображают русских в фильмах.
– Они не пытались, используя собственные связи, внедрить вас на секретные объекты Соединенных Штатов? В среду руководства?
– Наверное, они решили, что я не гожусь для этого, буду полезнее среди интеллигенции.
– Я не просто так задаю этот вопрос: такой вариант очень возможен. Так рождаются идеи, а идеи правят миром.
– Да, конечно.
– Я верю в то, что каждый может разделять те идеи, которые ему нравятся. Но держать их при себе, особенно если они могут нанести ущерб безопасности моей страны. Мысль не наказуема, поступки – да.
– Вы очень терпимы.
– Это основной принцип нашей демократии, от которой вам не следовало отворачиваться. А сейчас я хочу, чтобы вы подробнее рассказали нам о том, какие цели преследовала ваша работа о Галиндесе. Против кого должен быть направлен скандал? Кого именно он должен коснуться в Соединенных Штатах и в Доминиканской Республике?