Страница 78 из 86
Женщина поспешно вытаскивает кредитную карточку.
– Нет-нет, расплатитесь наличными, пожалуйста. Никто не должен знать, что вы были в Майами. Запомните это! Иначе вы подведете многих людей.
Они выходят на воздух и оказываются под тенью авокадо; взяв женщину под руку и оказавшись справа, Вольтер говорит, что ей будет удобнее идти по шоссе, после чего начинает восхвалять день, который принес уже столько чудес и принесет еще.
– Да, вы правы. Шагайте, не останавливайтесь и не обращайте на меня внимания. Трусость – удел стариков, а не молодежи.
Дорога теперь идет вниз, и в эту минуту сзади появляется черный «шевроле». Машина едет медленно, словно стараясь не касаться шинами травы на обочине. Подъехав вплотную к Вольтеру и Мюриэл, «шевроле» замедляет ход, но женщина, услышав машину, тут же оборачивается и отступает на траву, пропуская ее. Вольтер по-прежнему держит ее под руку. Но машина, вместо того чтобы проехать, останавливается, и из нее вылезают двое улыбающихся мужчин – по-видимому, хотят что-то спросить. Но Мюриэл не слышит их: ее внимание отвлекает то, с какой силой сжимает теперь Вольтер ее руку, и повернувшись к нему, чтобы спросить, в чем, собственно, дело, она видит перед собой лицо, до дрожи искаженное рвущимися наружу чувствами, и губы, что выдавливают какие-то звуки, не складывающиеся в слова. Силясь понять, что именно хочет сказать старик, женщина чувствует, как четыре руки крепко обхватывают ее сзади и тащат к машине, не давая времени опомниться или возмутиться. Несмотря на свое изумление, она хочет закричать, но кто ее услышит, да и что крикнуть?
– Вольтер!
Кричит она, уже задыхаясь, и видит – крупным планом, как в кино, – что губы старика шевелятся, отчетливо произнося только одну фразу: «Как они решились?» Но лицо его остается бесстрастным, и он не делает ни одного движения, словно он – просто столб, от которого женщину оторвала неведомая сила, что неудержимо затягивает ее в трясину. Когда Мюриэл оказывается внутри, машина резко срывается с места, набирая скорость. Вольтер постепенно обретает способность двигаться, ощупывает себя, словно это к нему применили насилие, потом внимательно оглядывает безлюдный парк. «Она сама на это нарвалась, идиотка. Разгуливает по свету с самоуверенным видом, презирая всех и вся. Я сыграл гениально, и в любом театре мира бы сорвал бурю аплодисментов. Но у нее своя точка зрения, как у туриста, который прочитал что-то об основных достопримечательностях, а полагает, что ему все известно. Какие у нее омерзительные веснушки! Теперь ты запоешь! По мне, хоть бы скорее вся эта история с Галиндесом превратилась в Историю! Всю жизнь я живу или с его тенью за спиной, или преследуя его тень». Выйдя из парка, старик направляется к тому месту, где оставалась машина, в которой они разговаривали, но ее там нет, и он удивленно оглядывается. «Может, они ждут меня возле канала. Белая Дама, мои дорогие, я возвращаюсь домой, к вам, и больше никуда не пойду. Наше будущее теперь обеспечено. Когда-то я смеялся над этим – пока не понял, что будущего у меня осталось совсем немного, и оно совсем непрочно». Теперь Вольтер видит стоящую вдалеке машину и машет ей рукой. Машина трогается к старику, ждущему ее на перекрестке. «Галиндес рисовал кроликов, силуэты басков с типично национальными чертами, силуэты танцоров; чаще всего – танец со шпагами, в конце которого все поднимают убитого воина на руках, чтобы он был ближе к небу». Машина вдруг резко набирает скорость, заполняя собой весь горизонт. Вольтер едва успевает издать предупреждающий крик, но она уже на полной скорости сбила его, и тело старика, взлетев метра на четыре, грохается на землю, распластавшись, как тряпичная кукла. Грохается с громким дребезгом разбивающихся об асфальт костей, раскалывающегося на две половины, как кокосовый орех, черепа. «Этот тип убил меня, – успевает подумать дон Вольтер, не в силах сбросить с глаз леденящую черную пелену. – Кто вас покормит? Когда вы поймете, что заперты и что я никогда не вернусь?»
Его звали преподобный О'Хиггинс, но он был совсем юным, почти ребенком. «Какое счастье для нашей семьи, Мюриэл, – породниться с преподобным отцом, со священником, как твой отец и твой дед!» А в глазах застыло изумление: неужели так счастливо могла сложиться судьба этой дочери, неверующей, скептической? Когда твой старый отец нанизывал одно на другое эти прилагательные, он прикрывал глаза, словно боясь, что сдаст сердце и случится инфаркт. Преподобный О'Хиггинс не был почти ребенком, он был ребенком, и ему нужен был не секс, а материнские ласки. И ты ласкала его, как маленького, хотя тело твое просило другого – и так день за днем, ночь за ночью. Он объяснял свое частое бессилие бурно проведенной греховной молодостью, которую твое воображение отказывалось себе представить. Когда ты обратилась за помощью к Дороти, она ответила: «Жребий брошен. Ты же не захочешь нанести своему старому отцу смертельный удар?» В тоне ее было что-то насмешливое: в твоей победе над ней было твое поражение. Но вот один преподобный позвал другого преподобного: Оклэр был специалистом по символике мормонов и намеревался посвятить всю жизнь современной трактовке «Книги Мормона». «Мы не можем строить религию, которой нет еще и двухсот лет, на предании, которое напоминает детскую сказку, но не имеет с ним ничего общего». Слова эти были с возмущением отвергнуты как провокация всем Солт-Лейк-Сити, а также мормонами, живущими в других штатах и в Англии, – потомками тех, кто приплыл в Ливерпуль еще в 1837 году; однако они дали надежду на возрождение секты. Очень скоро твой отец и О'Хиггинс стали последователями Оклэра, поскольку он мог привнести дыхание современности в вашу религию, не искажая ее сути. В вашем доме молодоженов шли жаркие споры, а от Оклэра пахло, как от разгоряченного животного, и это животное было одиноко на своей большой кровати. Мысль эта засела у тебя в голове, да и сам О'Хиггинс подталкивал тебя к нему, подталкивал с такой силой, что ты оказалась вместе с Оклэром в его огромной постели и смогла убедиться в его пылкости любовника и горячности пророка. Он был одинаково уверен в своей сексуальной привлекательности и в способности вдохнуть новую жизнь в учение отцов вашей Церкви. Из-за этих разговоров О'Хиггинс начал следить за вами и не успокоился, пока однажды не увидел вас – обнаженных, изнемогших от бурных ласк. Он поспешил со своим отчаянием в дом твоего отца, в дом твоей сестры, которая снова удачно вышла замуж и была не последним человеком в общине. Ты стала позором секты, позором «твоего старого отца», как называли его теперь все, кто говорил о тебе. Но тебе удалось вырваться из этого омута, и ты надеялась, что Оклэр разыщет тебя и вы вместе начнете новую жизнь, но он ограничился телефонным звонком. Он рыдал в телефонную трубку и осыпал тебя проклятиями, потому что из-за тебя для него была закрыта дорога к сану епископа, почетная вершина, к которой стремились все преподобные в Солт-Лейк-Сити. В конечном итоге он стал продавать коттеджи в Калифорнии, разбогател на этом, а ты занялась наукой, особенностями человеческого поведения, соотношением этики и Истории, иными словами – относительностью смысла Истории. Так определил твою тему Норман, и все было решено. Через твою жизнь прошло столько инфантильных мужчин, и вдруг в твоей научной лаборатории возник образ цельного человека, наделенного всеми качествами, необходимыми, чтобы стать темой диссертации. Но как холодно! Какой холод! Почему они спрашивают о твоем вероисповедании? Неужели этот вопрос до сих пор значится в анкетах? Может, они лишь пытаются нащупать слабое место в твоих воспоминаниях, найти истоки твоей вины перед преподобным Колбертом, твоим старым отцом, из-за того, что заставила его страдать? Но этот холод имеет какое-то значение: причина его – бессилие и пустота вокруг тебя; это холод тех лет, когда ты без конца писала Дороти письма, в которых винила во всем себя, пока наконец не избавилась от комплекса Каина.
– Мюриэл, я замерз!