Неучтенный фактор

— Только один. Когда?

— Сразу же после подтверждения результата. Проконтролируешь лично. Отвезешь меня и сразу возвращайся.

Александр кивнул и что-то черкнул в блокноте.

Старостин вернулся к своему креслу, сел, перелистнул бумаги в папке.

— Ступай, Саша, готовь выезд. Я сейчас соберусь и тронемся.

— От главного здания?

— Да. Надо народу показаться. Весь день в «берлоге» просидел, не хорошо, шушукаться начнут. Кстати, что с квартирой?

— На прослушивание проверили утром и час назад. Чисто. Людей я уже разбросал. Взяли под контроль все снайпероопасные точки, прошерстили подвалы и чердаки. Сейчас контролируют передвижение по улице. Вас будут обеспечивать из квартиры напротив, плюс двое на верхнем пролете, плюс двое у дверей подъезда. На улице мы поставим машины у самых дверей. Плюс еще несколько человек на подстраховке. С охраной Салина я договорюсь, встанут, где захотят, но дверь квартиры я им не отдам. Вот и все. Да! Чуть попозже договорюсь с вояками на ближних постах. За «жидкую валюту» они и мышь не пропустят.

— Гарантируешь порядок?

— На девяносто процентов.

— Ага! Всего? — улыбнулся Старостин.

— По нашим временам и это много.

— Вот за это я тебя и люблю, Саша. Никогда не крутишь. Продолжай в том же духе.

Александр встал. Бросил беглый взгляд в блокнотик и лишь после этого сунул его в карман.

— Что-то еще?

— Как сказать… — Александр немного помялся. — Отловил сплетню о вас, весьма и весьма неприятную.

— Ну давай, что уж дерьмо в кармане греть, — подогнал его Старостин.

— «Наш дон Альфонсо рискует в своей постели обнаружить вместо Ракели прекрасную Эсфирь».

На секунду ястребинные глаза Старостина залило молочного цвета льдом. Через силу улыбнувшись, он спросил:

— И кто у нас такой знаток еврейского вопроса?

— Кочубей.

— Когда родил мысль?

— Сегодня в обед. Обронил вскользь, когда узнал, что я готовлю к встрече квартиру Ники Давыдовны.

Лицо Александра осталось непроницаемым, как не буравил его взглядом Старостин. И все же он не выдержал, первым нарушил тягостную паузу.

— Какие будут распоряжения?

Старостин перевел взгляд на кресло, отведенное Кочубею за столом для совещаний. По правую руку от председательствующего.

Сильные пальцы Старостина затискали зажигалку, как-будто пробуя ее на слом. Потом раслабились. Стальной циллиндрик зажигалки глухо цокнул о столешнцу.

— Никаких, — произнес Старостин, пряча взгляд. — Пока — никаких.

Оперативная обстановка

Срочно

Особой важности

Согласно списку

Ш И Ф Р О Г Р А М М А

Код «Водолей»

По получению настоящей шифрограммы немедленно задействовать «водозабор».

Перевести «контролеров» на усиленный режим. При обнаружении «остаточного загрязнения» в «первой партии» к «отбеливанию» приступать немедленно. О неполадках и сбоях в системе оперативно информировать «Абердин». Действовать согласно их указаниям. Готовность к открытию шлюзов 14.10. Контрольное время — 7.00 / в.м./

По получению шифрограммы доложить. В дальнейшем до указанного срока соблюдать режим радиомолчания.

13 октября Подпись: Старостин

После доклада Старостину у профессора Холмогорова на душе остался неприятный осадок. Впервые за годы работы над «Водолеем» Старостин не дал и слова сказать. Раньше, особенно на первом этапе, он заваливал Холмогорова вопросами и тепреливо, как школьник, выслушивал пространные объяснения. Предпочтение, которое Старостин явно выказывал Якову, было тревожным симптомом.

В науке конкуренция не ниже, чем в бизнесе, и не всегда причиной ее является гонка за обладанием истиной. Куда там! Истину еще нужно обрести, суметь уловить ее призрачный свет и вместить в человеческое, слишком человеческое сознание: узкое, зашоренное и расхристанное. Да и что есть истина? К чему она? Если не дает финансирования, льгот и привилегий? Напрасное напряжение ума и томление духа.

Времена титанов мысли, как и титанов духа, давно канули в Лету. Благородный и самодостаточный ученый муж проиграл эволюционную схватку государственному служащему. Кюри, Бор, Энштейн и Иоффе могли на клочке бумаги теоритизировать о строении атома. До бесконечности и в свое удовольствие. И мнить себя полубогами. Кем, впрочем, и были.

Но чтобы расщепить атом, взорвать его с энергией в сотню мегатонн, потребно задействовать всю мощь государственной машины. Нужно бросить в котел атомного проекта миллионы тонн золота, высоколегированный сталей, бетона, меди, графита, тонны руды, сотни тысяч человеческих жизней, астрономическое количество человеко-часов титанического умственного и физического труда. И только тогда количество взорвется качеством.

Кому это доверить? Только тому, кто пусть не гений, но исполнителен, не богом возлюбленный, а пользуется полным доверием власти, кто сам расшибется в лепешку и других в навоз замесит, но даст результат в срок. И не отрицательный, что в науке считается нормальным, а государственно значимый результат — способную взорваться бомбу и работающую АЭС. Причем, не самым красивым решением, а самым экономичным.

Наукой занимаются Боры и Йоффе, двигают прогресс Оппенгеймеры и Курчатовы. И не личными усилиями. Это раньше стяжали филосовский камень и грызли гранит науки в гордом одиночестве. В двадцатом веке генералы от науки бросают на штурм высот знания дивизии и армии ополченцев в серых пиджачках с институтскими «поплавками» на лацканах.

Профессор Холмогоров был научным генералом, по табели о рангах и даже по погонам на кителе, который он одевал только по торжественным случаям. Яков Зарайский дослужился, ну, допустим, до комполка. Несомненно, умен и перспективен, но это еще не причины позволять прыгать через ступеньки карьерной лестницы. Да и генерал из него пока никудышный. Нет ни стати, ни опыта, ни волчьих клыков.

А что за война без генерала? Партизанщина, а не война. Старостин, фельдмаршал, фюрер и «лучший друг отечественной науки» в одном лице, не так глуп, чтобы этого не понимать. Не только коней на переправе не меняют, а и званий в момент форсирования реки не дают.

Вот закончится операция, начнется процесс «награждения непричастных и наказания невиновных», тут можно и подсуетиться, приминить пару-тройку аппаратных приемчиков и вытеснить зарвавшегося молодого и перспективного из поля внимания светлых очей начальства. И даже не поймет, дурашка, когда, как и кто его бортанул. Великая эта наука — карьера в науке!

Оценив свои силы и примерившись к силам неожиданно объявившегося конкурента, Холмогоров успокоился и с аппетитом, смакуя каждый кучек, предался ужину. Ребрышки молодого барашка с картофелем «по-деревенски», зеленым лучком, травками и всем остальным прилагающимся бальзамом легли на душу и тело. Глоток французского каберне, если верить запыленной этикетке, урожая еще «до Катастрофы», окончательно заврачевал рубцы на самолюбии профессора. Он даже преисполнился симпатией к молодому коллеге.

Холмогоров старался настроить себя на отческое, заботливое отношение к Якову. Причем, искренное. Фальшь была бы сразу разоблачена, что только навредило бы делу. Знал, Яков чрезвычайно тонко чувствующая натура. Почувствует фальшь, обидется и замкнется. А еще хуже, упреться, как ишак. Таких как он нужно выманивать лаской, а не гнать кнутом и подкупать морковкой.

— Знаете, Яков, что мне сказал их повар, или как они его тут называют, когда я заказывал наш ужин? «Не скромничайте, можете заказать хоть суп из черепахи. Сделаем, только подождать придется». Каково, а?

— Ничего удивительного, — ответил Яков. — Для многих приход к власти означает возможность максимального удовлетворения личных потребностей. Жаль, порой все этим и ограничивается. Вы, кстати, не знаете, что ответил Гитлер, когда его упрекнули в ужасающей коррупции среди членов победившей НДСАП?