Неучтенный фактор

Дмитрий достал из кармана ключ от двери подъезда. Собрался, как перед броском. Досчитал до десяти, с удовлетворением отметив, что сердце не трепещет, а бьется туго и ровно. Быстрым шагом пересек двор.

Вставил ключ в замок. Провернул. Распахнул дверь.

В подъезде отчаянно воняло кошками. Кто-то совсем недавно помочился на батарею. Лужа растеклась до самого порога. Но, на удивление, лампочки были целы.

Он придержал дверь, успев в щель осмотреть двор. Никого. Только ветер гоняет мусор между стволами деревьев.

Стену до самого потолка украшали граффити нецензурно и наркоманского содержания. Со времени последнего визита на явку прибавилось две надписи: разоблачающая низкий моральный уровень какой-то Тани и пародия на девиз «Движения»: «Родина — это судьба!» Неизвестный антипатриот изменил «судьба» на матерное название женского полового органа.

Но Дмитрия интересовала древняя, глубоко выцарапанная надпись: «Все менты — козлы». Рядом с «ы» крестика не было. Если Бетховен засек или почуствовал неладное вокруг явки, он бы оставил знак. Пусть даже маленький. Ничего не стоило, проходя мимо, наскоро перекрестить стену ключом или еще чем-нибудь острым.

«Действуй, время на исходе!» — приказал себе Дмитрий.

Достал из кармана пистолет. Сменил магазин. Передернул затвор, загнав патрон в ствол.

Бесшумно скользя вдоль стены, стал подниматься вверх по лестнице.

Прошел до пролета последнего этажа. Отдышался, снимая напряжение. Сбежал вниз, на четвертый. Дверь в тамбур Бетховен намеренно подпортил, списав на хулиганье. В расковыренную щель между плинтусом и дверью прекрасно просматривался тамбур. Никого.

Дмитрий беззвучно открыл замок. Толкнул дверь и пируэтом развернулся спиной к стене. Ни из тамбура напротив, ни из квартиры Бетховена никто не вырвался. Дмитрий потряс пистолетом в опущенной руке. По мышцам пошла волна, выжимая напряжение.

Вошел в тамбур. Последняя «контролька»: баллончик с краской в полуразвалившимся комоде, приткнутом к стене у дверей малохольной соседки. Баллончик, как ему и полагалом стоял вертикально. В случае опасности Бетховен должен был уронить его набок. С л у ч а й н о зацепив ногой.

Дмитрий позвонил в дверь. Подождал, пока Бетховен, шаркая тапочками, не подойдет к двери. Не подошел. Значит, никто его с пистолетом к спине к дверям не подвел.

Вставил ключ в скважину. Провернул то щелчка. Мягко толкнул ногой. И таким же замедленным движением приподнял пистолет на уровень талии.

Выждал четыре удара сердца и переступил через порог.

В полумраке витал густой шлеф ментола. Слабый свет шел из большой комнаты, там сипло дышал Бетховен.

— Опять приперло, Борис Борисович? — спросил Дмитрий.

— Д-х-аа, — прокряхтел спертый спазмом голос.

Щелкнул замок двери.

— Это никуда не годится! Вы нам живым и здоровым нужны.

Дмитрий повернулся, чтобы набросить цепочку на дверь.

Он почувствовал, как загустела темнота за спиной, дыхнула в затылок жарким дыханием зверя, изготовившегося к прыжку.

— Не стреляй, Странник! — успел прошептат он. — Когти Орла…

Старые львы

Они вышли на цель, как стая ночных бомбардировщиков, в режиме полного радиомолчания.

Обложили дом с четырех углов. Выставили засады на путях вероятного прорыва. Запустили в подъезд разведку: Фаддей и Степан сыграли алкашей, измученных холодом и жаждой накатить честно добытую бутылку.

Владислав и Наташа остались в машине одни.

Наташа вольготно развалилась на заднем сиденье, еще не остывшем от грузных седалищ «стариков». От нечего делать, полировала пилкой ногти. Владислав беззвучно барабанил пальцами по баранке.

— Ты шефу доложился? — спросила Наташа.

— Начальство любит решение, а не проблемы.

— Мудро. Но стремно. Результат же не всегда бывает положительным.

— Не каркай.

Она послюнявила ноготь. Провела по нему пилкой.

— Слушай, ты ногти полируешь, потому что дура, или у тебя это нервное?

— Женское.

Владислав усмехнулся.

— На захват мальчиков надо было брать, — обронила Наташа.

— Чтобы тебе не скучно было с ними в тесноте ехать?

— Мне и с Фаддеем было весело. Все коленки излапал. Как-бы невзначай.

— Дала бы по рукам.

— Да бог с ним, убогим. Не лишать же последней радости лишать старого пердуна. Мальчиков надо было брать, Стас. Твои «старики» в сыске сильны. А в захвате — стадо бегемотов.

— Ты видела бегемотов?

— Только в зоопарке.

— Вот и не звезди!

Наташа зевнула.

— Стас, а ты уже подумал, что Салину лепить будешь?

— Не проблема. Он сам Рожухина к нам привел. Что-что, а свои ошибки Салин признавать умеет.

— Похвальное качество. Знаешь, о чем я думаю? Маловато будет одного агентика в нашей конторе. Девочка-припевочка и мальчик-туберкулезник — нифига себе «Красная капелла»![14]

Владислав бросил взгляд в зеркальце заднего вида. Плотно сжал губы.

— Сначала Рожухина возьмем, остальное подождет.

Наташа, как кошка, потянулась.

— Конечно, лучше его живым взять. Я под горячую руку на «конвейер» не хочу попасть.

Владислав холодно усмехнулся.

— Заслужишь, попадешь.

В переулке показалась приземестая фигура Фаддея.

— Нет, ты посмотри на его походку! Бегемот с геморроем.

Владислав цыкнул на нее. Приспустил стекло.

Фаддей наклонился к щели и прошептал:

— В адресе!

— Уверен?

— На все сто. Его голос.

Наташа сбросила ноги на пол, перегнулась через спинку сиденья.

— Стас, давай я пойду! Любой из вас Димке «момент истины» устроит и без моей «химии». А там отмычечкой надо сработать, тихо-тихонечко. Ну, Стас!

— Без тебя, красавица, разберемся. — Фаддей болезненно поморщился. — Я замки сбивал, когда твой папа на твою маму еще не лазил.

— Стас, посмотри на его руки и на мои.

Наташа выставила ладонь с широко разведенными пальцами. Тонкими и чувственными, как у пианистки.

Владислав на секунду задумался.

— Наташа ломает замок. Входят Фаддей и Степан. Я — следом. Стрелять только по конечностям. Все!

Странник

Максимов насторожился раньше, чем возник этот звук.

Сквозь негромкое урчание ноутбука, отчетливо послышалось тихое царапанье в замочной скважине.

Максимов на ставшими пружинистых, как у кошки, ногах прокрался в коридор. О н и стояли за дверью тамбура. Несколько человек. Тишина в подъезде изменилась. Стала живой, вязкой.

«Чувство кольца».

Он остро почувствовал их готовность к броску. И еще страх. Не испытывают страха только дураки и мертвецы.

Бесшумно вернулся в комнату.

Дмитрий сидел в кресле, вытянув ноги и откинув голову на подголовник. Руки неподвижно лежали на коленях. Расслабленый и равнодушный ко всему. Как человек, достигший конечной точки долгого пути.

— «Пальчики» с клавиатуры сотри, а флэшку не трогай, — прошептал он в потолок. — Не забудь мой подарок. Может пригодиться.

Максимов взял со стола два черных кубика, не больше игральных костей.

— Как пользоваться, знаешь?

— Ударного действия?

— Нет. Просто чиркни по одежде.

— Прогресс, — проворчал Максимов.

Дмитрий повернул к нему голову.

— Постарайся успеть, Странник.

— Страшно?

— Да. Иди.

Максимов шагнул в спальню. Окна ее выходили на противоположную сторону.

Оглянулся, уловив движение за спиной.

Дмитрий продолжал неподвижно сидет в кресле. Только теперь в его руке был пистолет с глушителем.

Старые львы

Фаддей засунул голову в тамбур. Загримасничал, словно ему на ногу шпилькой наступили, а кричать нельзя.

Наташа, стоя у дверей на коленях, повернула голову. Сделала страшное лицо, губы беззвучно прошептали длинную матерную тираду. Подняла средний палец вверх.

14

Агентурная сеть советской военной разведки и ИНО НКВД в годы Второй мировой войны, действовала в Бельгии, Франции, Германии и Швейцарии. Стала объектом активной игры спецслужб союзников и Рейха. «Капелла» пережила серию провалов, в ходе которых, в частности, была полностью ликвидированна берлинская резидентура. По окончанию войны руководители «Красной капеллы» Тепер, Радо и Гуревич были арестованы и осуждены за провал работы сети. Первые двое, отсидев десять лет в тюрьме, были реабилитированы. Наиболее трагически сложилась судьба Гуревича («Кент»). Успев передать сигнал о работе под контролем гестапо, он пошел на радиоигру с Центром, что было позже инкриминировано ему как пособничество врагу. Вину не смягчила добовольная сдача в руки советской разведки следователя гестапо, ведшего дело «Капеллы», к которой его склонил Гуревич. Выйдя на свободу в 1955 Гуревич стал настаивать на снятии обвинения, в результате чего в 1958 был осужден вновь на пятнадцать лет, с зачетом ранее отбытого срока.