Неучтенный фактор

Филатов, как непосредственный начальник частей Президентской гвардии, конечно, получил щелчок по носу, но уж больно он его, считал Первый, стал совать не в свои дела.

— Генералом Скобарем меня не пугай, он в наши игры не игрок.

— Разве? Зачем его тогда Старостин в Москву приволок? — зло прищурился Филатов.

— Приволок он, а утвердил я. Если бы подлянку почуял, отправил бы назад на китайскую границу. У тебя на него компра есть? Нету. Вот и хватит об этом!

— Как скажешь.

Сквозь толстые стены пробивались тугие удары мяча и гортанные вскрики игроков.

С лица Первого сошел спортивный румянец. Он только что отыграл пару геймов в теннис, все еще был в белых шортах и тенниске, с полотенцем на шее и напульсниках на жилистых руках.

— Ты не умеешь ждать, Игорь, — севшим голосом произнес он. — Нарой мне компру на Старостина. Только стопудовую компру, и я его сниму.

— Снять мало. Надо арестовать и шлепнуть при попытке бегства. А потом судить закрытым трибуналом.

Первый коротко хохотнул.

Филатов не смог удержаться, чтобы не испортить настроение своему шефу.

— Обязательно ехать в этот гадюшник? — спросил он.

Первый ответил, как учитель бестолковому ученику:

— Политика! Я давно лично с народом не общался.

Это было правдой. Первый со дня вступления в должность для граждан страны существовал только в телевизоре, куда доходил сигнал, и в газетах, куда их довозили. Одно время еженедельные выступления Первого транслировали по радио, но, проанализировав агентурные сообщения и «отзывы с мест», решили отказаться от американских приемов «обращения к нации» по поводу и без повода. В народе за Первым, открывшего в себе дар говорить правильно и долго, прочно закрепилась кличка «Матюгальник».

— А ты здание театра давно видел? — спросил Филатов.

— Не понял? — сделал удивленное лицо Первый.

— Проехали…

Филатов не стал уточнять, что его отдельная рота личной охраны раствориться в лабиринтах исполинского храма песни и пляски Армии, как муравьи в тайге. А брать штурмом здание театра без поддержки танков и авиации — занятие безнадежное. Особенно, если в тылу у тебя части СБР, молящиеся на своего командующего и плевавшие на главкома.

Он задом толкнул дверь, вышел в коридор, открывая выход Первому.

Фараон

Старостин положил трубку. Полез в карман за папиросами, вспомнил, что оставил пачку на столе внизу, и выругался:

— Паяц, дешевка! А туда же лезет… Ему бы только потрепаться на публике. Второе явление Троцкого народу!

«Спокойно, Иван, — приказал он сам себе. — Не мандражируй. Так начнешь от собственной тени шарахаться. Ни с чем этот звонок не связан. Вернее, связан, но не с тем, чем ты подумал. Филатов крутит, сразу видно — он!

А ведь ты правильно рассчитал, когда сам за кремлевскую стенку не полез, а этого попугая в кресло впихнул. На хрен, на хрен! Быстро же они паяца окрутили, даже не ожидал. Знал, что с гнильцой парень, с изрядной гнильцой, жизнью пыльным мешком не битый, но что бы так быстро скурвился, нет, не ожидал. Урок! Половину, если не больше своих придется к ногтю, и в самое ближайшее время. Начнут хапать и врать. Им только позволь, схарчат самого, не крякнут! Разберемся …

А мне сейчас крепкие мужики нужны. Какой номер-то у него? Вот, память девичья — „дала, а кому — не помню“. Ага! Сейчас мы отца-командира обеспокоим».

Он потянулся к телефонной трубке…

Ретроспектива

Особый Дальневосточный военный округ

(за четыре года до описываемых событий)

Фарон

Утки выскочили из-за леса неожиданно, дружно пошли кругом над озерцом; четыре силуэта четко выделялись на фоне по-вечернему прозрачного неба.

Старостин присел, взяв ружье на изготовку, с замирающим сердцем следил как медленно снижаются птицы, выждав момент, выпрямился, поймал на мушку первую. Стрелял на упреждение; утку подбросило, вышибло несколько перьев, она сложила крылья и камнем пошла к воде. Он уже было взял на мушку вторую, но краем глаза заметил, что первая выровняла полет и по крутой глиссаде уходит к камышам; растерявшись, дернул стволом в ее сторону и не целясь выстрелил.

Слева один за другим ударило два выстрела, по характерным всплескам понял, Скобарь попал, и чертыхнулся.

— Эй, мазила, иди ко мне, перекурим! — позвал из-закамышей Скобарь.

Старостин стал пробираться по кромке воды, с трудом различая тропку в густеющих сумерках, несколько раз оступился, громко чавкнув глиной.

— Тише там, лосяка! Птицу распугаешь.

— Да иди ты! — Старостин с трудом пробившись через пучки сухой осоки, выбрался на сухой пятачок, где стоял, подхватив ружье под руку, Скобарь.

Джана, отчаянно молотя лапами, разгоняя круги по матовой стоячей воде, уже подбиралась к лежащей на воде утке.

— Скорее ты глоткой своей луженой распугаешь! — проворчал Старостин.

— Учись, пока я живой. Две — как с куста! — Скобарь закинул ружье на плечо, вытер руки и полез в карман бушлата за сигаретами. — Нет, это какая же память нужна, чтобы в такой одеже ходить? Только на спине карманы не напендюрили!

— Мои будешь? — Старостин протянул пачку папирос.

— Твои курить, легкие до колен иметь надо. Спасибо, уже нашел. Местный табак, кислятина, но приятный.

— Одну вижу, а вторая где? — спросил Старостин, выдохнув дым.

— Там, под камышами. А ты? Глаза в разные стороны разбежались, да? — Скобарь выставил в улыбке крупные хищные зубы.

— Ага. Думал, подбил, а она, стерва, опять на крыло поднялась. Обидно.

— Запомни, все стрелки делятся на дергунчиков, моргунчиков и мазунчиков. Ты — типичный дергунчик. Зачем вприсядку прыгал? Спокойнее надо, тут утки к выстрелу привыкли, стрельбище рядом. А на шебуршение внизу реагируют моментально. Ай, молодец, Джана!

Собака выбралась на берег, бросила утку к ногам хозяина, завертела длинным телом, обдав их с ног до головы холодными брызгами.

— А вторая? Мы филони не договаривались! Ищи ее, Джана, ищи. Пшла вперед, собака моя ненаглядная! — Скобарь слегка толкнул собаку к воде.

— Темнеет. — Старостин поднял голову. — Вон и звезды высыпали. Может, поедем, Алексей?

— Погоди, сейчас еще один заход будет. Я их расписание полетов уже изучил. Пульнем по разу — и домой. Ай, молодец, Джана! Ай, хорошая! Давай-ка ее сюда.

Джана выбралась на берег, бросила в траву трупик утки, самозабвенно от черного носа до кончика куцего хвоста затряслась, обдав людей шрапнелью холодных капель.

— Ох! — невольно вздрогнул Старостин. — Что же она, стерва, брызгается! Приучил бы в стороне отряхиваться.

— Э, не понимаешь! На утренней зорьке иногда так в сон клонит, а Джана как даст душем, аж дух захватит! Сервис, ха-ха-ха! Бесплатный…

— Тише, граммофон!

— Ладно, не бойся, Иванович. Будут у тебя утки. Еще вчера заготовили. Покажешь в Москве, пусть сохнут от зависти.

Помолчали, прислушиваясь к небу. Было тихо, только что-то плескалось у дальнего берега. От воды тянуло холодом.

— Так что ответишь, Леша? — спросил Старостин. — Одни мы, можно поговорить.

— Да что говорить! — Скобарь бросил под ноги окурок, зло сплюнул. — Превратили армию в публичную девку, а потом разрешения спрашиваете! Надоело, понимаешь. Что я за, к чертям собачьим, генерал, если человеком себя только здесь на болоте чувствую?

— Главное, начать, так я думаю. То, что я предлагаю, должно положить конец всему. И все расставить по местам.

— Неужели? — Под козырьком фуражки Скобаря клинком вспыхнули глаза. — А как со стороны смотреться будет, ты подумал? Россия вам не Парагвай какой-нибудь занюханный! Это там президенту раз в год пинка под зад дают, и ничего, привыкли. А я не хочу, понимаешь, не хочу, чтобы вы своими играми страну в Парагвай превратили! У нас народ, если в охотку войдет, палкой не отучишь.