Страница 52 из 67
Так вот, почти с досадой сказал себе Марчелло, в чем крылась причина этого жеста под столом. Он снова подумал, на сей раз с раздражением, что приглашение в Савойю слишком удачно совпадало с планом Орландо: приняв приглашение, они задержали бы Лину в Париже, и у Орландо было бы достаточно времени, чтобы разделаться с Квадри там, в горах. Марчелло медленно произнес:
Что до меня, то я ничего не имею против поездки в Савойю, но не раньше чем через неделю, после того, как мы посмотрим Париж.
Прекрасно! — торжествующе воскликнула Лина. — Тогда вы поедете со мной, а муж отправится туда завтра… мне тоже надо остаться на неделю в Париже.
Марчелло почувствовал, что ее нога больше не прижимается к нему. В этом уже не было необходимости, и Лина даже не захотела поблагодарить его взглядом. Он посмотрел на Джулию, казавшуюся недовольной. Она сказала:
Мне очень жаль, но я не согласна с моим мужем… мне очень не хочется показаться невежливой по отношению к вам, синьора Квадри, но мы никак не можем поехать в Савойю.
— Почему? — невольно воскликнул Марчелло. — После Парижа…
Ты же знаешь, что после Парижа мы должны поехать на Лазурный берег, чтобы встретиться там с друзьями.
Это была неправда, у них не было друзей на Лазурном берегу. Марчелло понял, что Джулия лгала, чтобы отделаться от Лины и в то же время продемонстрировать ему свое безразличие к ней. Но опасность была в том, как бы Лина, оскорбившись отказом Джулии, не уехала вместе с Квадри. Значит, следовало принять необходимые меры и заставить строптивую жену непременно согласиться на приглашение. Он поспешно сказал:
— О, от встречи с этими приятелями можно отказаться, у нас еще будет время повидаться с ними.
Лазурный берег? Какой ужас! — пылко воскликнула Лина веселым певучим голосом, довольная помощью Марчелло. — Кто ездит на Лазурный берег? Южно-американские rasta[3], cocottes[4].
— Да, но у нас есть обязательства, — упрямо возразила Джулия.
— Ну же, Джулия, почему бы нам не согласиться?
— Если ты этого хочешь, — ответила она, наклонив голову.
Он увидел, что при этих словах Лина повернулась к Джулии.
Но почему? — и в голосе ее прозвучали изумление и растерянность. — Зачем вам Лазурный берег? Это типично провинциальное желание… только провинциалы хотят побывать на Лазурном берегу… уверяю вас, что на вашем месте никто бы не стал колебаться… Ну-ка, ну-ка, — вдруг прибавила она с отчаянной живостью, — должна же быть какая-то причина, о которой вы не хотите сказать… может быть, мой муж и я, мы вам неприятны?
Марчелло невольно восхитился этим неистовством страсти, позволявшем Лине почти что устроить Джулии любовную сцену в присутствии его и Квадри. Немного удивленная, Джулия запротестовала:
— Да бога ради… что вы говорите?
Квадри, который ел молча, больше смакуя, нежели прислушиваясь к разговору, заметил с обычным равнодушием:
Лина, ты ставишь синьору в неловкое положение… Даже если, как ты говоришь, мы ей неприятны, она никогда в этом не признается.
Нет, мы ей неприятны, — продолжала женщина, не обращая внимания на мужа, — или, скорее, именно я ей неприятна… не правда ли, дорогая?.. Я ей неприятна. Человек считает себя симпатичным, — прибавила она, поворачиваясь к Марчелло все с той же отчаянной светской живостью, как бы на что-то намекая, — а иногда, напротив, именно те, кому он хочет понравиться, не могут его выносить… скажите правду, дорогая, вы меня терпеть не можете… и, пока я говорю с нами и глупо настаиваю, чтобы вы поехали с нами в Савойю, вы думаете: "Да чего она хочет от меня, эта сумасшедшая?.. Как же она не видит, что мне противны ее лицо, голос, манеры, в общем, вся она?" Скажите правду, в эту минуту вы думаете примерно так!
Итак, подумал Марчелло, она отбросила всякую осторожность, и если муж, возможно, не придавал никакого значения этим отчаянным намекам, то он, ради которого якобы Лина была так настойчива, не мог не понимать, к кому они обращены на самом деле. Джулия, удивленная, слабо запротестовала:
Подумать только, что вы такое говорите? Хотелось бы мне знать, почему вы так считаете?
Значит, это правда! — огорченно воскликнула Лина. — Я вам неприятна. — Потом, повернувшись к мужу, сказала с лихорадочным и горьким удовлетворением: — Видишь, Эдмондо, ты говорил, что синьора не сознается, а она, напротив, сказала, что я ей неприятна.
— Я этого не говорила, — улыбаясь, возразила Джулия, — я даже и не помышляла об этом.
— Вы этого не сказали, но дали понять.
Квадри проронил, не отрывая глаз от тарелки:
Лина, я не понимаю твою настойчивость… Почему ты должна быть неприятна синьоре Клеричи? Она знакома с тобой всего несколько часов, возможно, она вообще не испытывает к тебе никаких чувств.
Марчелло понял, что должен снова вмешаться, ему приказывал это взгляд Лины, гневный, почти оскорбительный в своем презрении и властности. Она больше не касалась его ногой, но в ослеплении, потеряв всякую осторожность, в тот момент, когда он положил руку на стол, Лина, притворившись, что берет соль, сжала его пальцы. Он сказал примирительным тоном, завершая разговор:
Мы с Джулией, напротив, испытываем к вам большую симпатию и с удовольствием принимаем приглашение, мы непременно приедем. Не правда ли, Джулия?
Разумеется, — ответила Джулия, внезапно сдаваясь, — дело было прежде всего в наших обязательствах… но мы хотели поехать.
— Прекрасно… значит, договорились… через неделю поедем все вместе.
Лина, сияя, сразу принялась рассказывать о прогулках, которые они совершат в Савойе, о красоте тех мест, о доме, в котором они будут жить. Марчелло, однако, заметил, что говорила она беспорядочно, повинуясь, подобно птице в клетке, внезапно оживающей под лучами солнца, скорее певческому инстинкту, нежели необходимости сказать или сообщить что-то. И подобно тому, как птичка обретает задор, вдохновляясь собственным пением, так и Лина, казалось, пьянела от звука собственного голоса, в котором дрожала и ликовала неосторожная, необузданная радость. Чувствуя себя исключенным из разговора между двумя женщинами, Марчелло почти машинально поднял глаза к зеркалу, висевшему за плечами Квадри: честная добродушная физиономия Орландо была на прежнем месте, его отрезанная, но живая голова все так же висела в пустоте. Но теперь она была не одна: в профиль, столь же четко и абсурдно, виднелась вторая голова, разговаривавшая с первой. Это была голова хищной птицы, но ничего орлиного ней не было: глубоко посаженные маленькие потухшие глазки под низким лбом, большой горбатый печальный нос, впалые щеки, тронутые аскетической тенью, маленький рот, подбородок крючком. Марчелло не торопясь разглядывал незнакомца, спрашивая себя, видел ли он его когда-нибудь прежде, затем вздрогнул от голоса Квадри, обращавшегося к нему:
— Кстати, Клеричи… если бы я попросил вас об одном одолжении, вы помогли бы мне?
Вопрос был неожиданным, и Марчелло заметил, что Квадри дождался, пока жена замолчит, чтобы задать его. Он ответил:
— Разумеется, если это в моих возможностях.
Ему показалось, что Квадри, прежде чем заговорить, взглянул на жену, как бы желая получить подтверждение тому, что между ними уже было договорено и обсуждено.
Речь идет о следующем, — сказал Квадри мягким и одновременно циничным тоном. — Вам, разумеется, известно, в чем состоит моя деятельность здесь, в Париже, и почему я не вернулся в Италию. Но в Италии у нас есть друзья, мы переписываемся с ними доступными нам способами. Один из них состоит в том, чтобы доверять письма людям, далеким от политики, которых нельзя заподозрить в разворачивании какой-либо политической деятельности… Я подумал, что, быть может, вы могли бы отвезти в Италию одно из подобных писем… и опустить его на первой станции, через которую будете проезжать, например в Турине.
3
От исп. rastracuero — выскочка, парвеню.
4
Кокотки (исп.).