Страница 26 из 66
Харузин узнал воришку-деда.
— За что нас тут держат? — спросил Харузин.
— Откуда же нам знать… — пропыхтел дед. — Это господа каких-то дел наделали…
Харузин вспомнил: вчера из дома вывели обеих женщин, мать и дочь, а Глебова так сильно избили, что он потерял сознание.
— Господин Глебов здесь? — спросил Харузин, повышая голос.
Поначалу ему никто не отвечал, а потом конюх прокричал, как будто требовалось угомонить лошадь:
— Что блажишь? Житья от тебя нет, басурман поганый! Нет здесь Глебова!
Харузин погрузился в молчание. Ему было больно и страшно. И все время казалось, что нужно что-то делать, а делать было совершенно нечего. Никто здесь не желал утешения, никто не собирался утешать его, Харузина.
Прошло немногим более часа, затем дверь приотворилась, и показался какой-то человек.
— Татарин здесь? — спросил он, водя в темноте лицом и явно ничего не видя.
— Вишь, я говорил, — прошипел конюх, — татарин всей погани голова…
Харузин с трудом поднялся на ноги. Он еще не понял, для чего его позвали. Может быть, скрыться, не сознаваться. Вдруг — на казнь сразу потащат, не разбирая? Вдруг новая разнарядка из Кремля — чтобы всех татар вешать без суда и следствия? Он не мог сейчас вспомнить, были ли при Иване Грозном подобные репрессии. С царя Ивана станется — он же был сумасшедший…
— Здесь татарин, — закричал вдруг старший конюх, — здесь он, проклятый, затаился! Берите его! Вон он, у стены маячит! Берите его, окаянного! Это он, он всей погани голова!
Харузин понял, что утаиться не получится, и неуверенно шагнул вперед.
— А? — спросил человек, по-прежнему стоявший на пороге. — Здесь он? Ну, хорошо. Иди сюда. Как тебя звать? Харузин? Ну, иди. Тебя приказной дьяк привести велел.
Харузин добрался до порога. Его схватили за плечо и грубо выволокли наружу. От яркого света сразу и резко заболели глаза, Харузин прищурился.
— Веревки снимите, — попросил он хрипло. — Я не убегу. Пожалуйста, развяжите руки.
— А это как приказной дьяк распорядится, — сказал стрелец. Он был невысокий, но чрезвычайно бойкий, и так и стрелял глазами по сторонам. — Давай, иди без рассуждения. Зовут — значит, ступай.
И, подталкивая почти ослепшего Харузина в спину, повлек его в низенькую комнатку, где недавно сидел и угощался морсом брат Лаврентий. Колупаев по-прежнему находился там. Задал же ему брат Лаврентий загадку!
Ссориться с братьями-«медвежатами» Колупаев больше не хотел. У тех на него имелась старая обида. А пользы от дружбы с Флором и Лавром Колупаев рассчитывал увидеть куда больше, чем связанных с нею трудностей.
Харузина втолкнули в комнату. Он шатнулся и еле удержался на ногах. Колупаев весело оглядел его.
— Хорошо тебя, брат, отделали, — одобрительно промолвил он. И обратился к стрельцу: — Развяжи ему руки.
— Видишь, — утешительно молвил стрелец Харузину, снимая веревки с посиневших, опухших запястий, — распорядился приказной дьяк — и освобождаю тебя от ужиц кусачих… Ух, какая желвь у тебя, брат, вздулась…
«Братом называют, — подумал Харузин с горечью. — Палачи, сатрапы…»
— Ближе подойди, — велел ему Колупаев. — А ты, — добавил он, поворачиваясь к стрельцу, — ступай отсюда. Я с ним поговорить хочу.
Харузин подошел к Назару почти вплотную и остановился.
Колупаев пошире расставил ноги, уперся кулаком в бедро.
— Сколько дней ты у Глебова в услужении? — спросил Назар.
— Восьмой, — ответил Харузин.
Руки жгло как огнем, он не мог пошевелить ни пальцем. Хотелось выть от боли.
— Кто тебя к нему в дом устроил?
— Флор Олсуфьич…
— Ну да… — Колупаев о чем-то задумался. — А для чего? — спросил он неожиданно.
— Чтобы… — Харузин запнулся.
— Ну, говори! — прикрикнул на него Назар. — Я тебя не для собственного удовольствия спрашиваю.
— Здесь Флор побывал, — догадался Харузин. — Просил за меня, да?
— Не Флор, а Лавр, — поправил Назар Колупаев. — Угадал, татарин. Лаврентий говорил, что ты, мол, не пленник. Да я и сам по роже твоей вижу, что ты не казанский…
— Ну… да, — сказал Харузин.
— Что ты делал в доме Глебова?
Харузин решился сказать правду. Все равно хуже уже не будет.
— Я за Глебовым следил, — признался он. — Мы с Флором так рассудили, что Глебов — человек подозрительный, ну и решили приглядеть за ним…
— Для чего? — настаивал Назар.
— На всякий случай, — уклончиво ответил Харузин. И тут его осенило! Если он слуга, то может всех подробностей дела и не знать. И Харузин уверенно ответил: — Это у Флора какие-то соображения, а мне он только сказал: мол, я тебя внедрю в гнездо Глебовское, а ты — глаза пошире и изучай обстановку. Вот такая легенда.
— Сходится, — сказал Назар. — Ладно. Я и сам вижу, что ты ни к блинам, ни к прочим глебовским делам отношения не имеешь. Да и в доносе твое имя не значится…
Он явно открыл Харузину больше, чем намеревался поначалу. И замолчал, внимательно глядя на пленника, — понял ли тот, какое доверие ему оказано.
Харузин понял.
— Какие блины? — спросил он, чувствуя себя дураком. От внезапного ареста и скверно, беспокойно проведенной ночи в голове у него немного помутилось: Харузину вдруг помстилось, что речь идет о какой-то мелкой краже в кладовой, в которой принимал участие вороватый слуга, — он ведь угощал своих товарищей крадеными пирожками…
— Какие блины? — захохотал Колупаев, хотя по всему было заметно, что приказному дьяку вовсе не смешно. — Да такие! Такие, за которые блинопекам головы рубят!
Сергей понял, что еще немного — и он потеряет сознание. Перед глазами у него все плыло.
— Можно я сяду? — пробормотал он.
— Нет, — сказал Колупаев.
— Вы бы, гражданин начальник, позвонили Флору Олсуфьичу… — сказал Харузин, не то сознательно ломая юродивого, не то на самом деле утратив последнюю связь с реальностью. — Он за меня поручится и штраф уплатит. А мне домой надо. Я бы лег да отлежался. Анальгину бы попил…
При мысли об анальгине слезы так и покатились из его глаз.
Почему-то именно это достижение цивилизации показалось Харузину в тот миг самой печальной из понесенных утрат.
Колупаев вскочил и одним прыжком приблизился к Эльвэнильдо.
— Слушай, татарин! — зашипел он. — Я тебя сейчас отпускаю. Идешь к Флору в дом. Ни вправо, ни влево не отклоняйся, понял?
— Шаг вправо, шаг влево считается побег, — сказал Харузин. — Прыжок на месте — провокация.
Колупаев ударил его тыльной стороной ладони по губам и тем самым удивительно быстро привел в чувство. Харузин поморгал и обнаружил, что мир опять вошел в четкие границы и перестал расплываться.
— Идешь к Флору домой, — повторил Колупаев, — и говоришь, что я тебя отпустил. Ты меня понял? А по дороге ни с кем не останавливайся.
— Угу, — сказал Эльвэнильдо угрюмо. — Так я могу идти?
— Вот именно, — отозвался Колупаев и тяжело выдохнул. — Устал я от тебя, татарин. После поговорим.
Эльвэнильдо осторожно попятился. Оглянулся. Увидел дверь. Опять посмотрел на приказного дьяка. Тот прикрыл глаза, кивнул. Тогда Эльвэнильдо выбрался на улицу.
Больше всего его поразило в тот миг, что в Новгороде как будто ничего и не произошло. Ходили какие-то люди, на углу склочничали две женщины — из того сорта публики, который у скоморохов именуется «полупочтенным».
А Харузину чудилось, что он провел у злых духов, наподобие троллей, несколько сотен лет. Как это и положено тем, кто по своей неосмотрительности попадает в полые холмы.
А почему, собственно, должно было что-то измениться?
Нет, это в нем самом, в Эльвэнильдо, сдвинулись с прежнего места какие-то пружинки, и теперь весь он дребезжит и странно вздрагивает при каждом движении. И руки ужасно болят. Как будто их ошпарили. А взглянуть на них боязно.
Когда Харузин увидел перед собой дом близнецов, ему сделалось нехорошо.
— Флор! Наташа! — слабо выкрикнул он и ухватился за ворота. Делать этого не следовало: руки не послушались, пальцы соскользнули, и Эльвэнильдо, пошатнувшись, сильно приложился к створкам.