Страница 19 из 66
— Я очень надеюсь на то, что никаких «если что» не случится, — твердо сказал Вадим.
Наталья сжала его руку.
— Не беспокойся так. Все будет в порядке.
И ушла, повесив себе на шею короб.
Оба парня последовали за ней. Пафнутий, обернувшись в воротах, помахал Вадиму с улыбкой, а потом сложил пальцы колечком, показывая американское О.К.
Не то понял Пафнутий, что зазывалы из Натальи не получится, не то по мужскому обыкновению решил перехватить инициативу на себя, только едва они оказались на улице, как завел беспамятный парень красивым, громким голосом:
При этом он указал рукой на Наталью, подразумевая в ней свою незадачливую супругу Матрену, родительницу мифической «дочки-бочки».
Гвэрлум принялась улыбаться и кланяться на все стороны. Прохожие останавливались, пересмеивались. А Пафнутий продолжал, ничуть не смущаясь:
— Почем сладкое? — уже щупали у Натальи на лотке пирожки чьи-то пальцы.
Наталья чуть шевельнула грудью, отодвигая лоток.
— Сперва купи, потом лапай, — сердито молвила она, входя в роль. — Полкопейки три штуки.
— Моя жена лучше стряпает, — сказал кто-то.
смеялся Пафнутий.
Теперь уже послышался общий хохот. Пафнутий улыбался во весь рот.
«Симпатичный он, — думала Наталья, глядя на своего спутника. — Что с ним такое случилось, отчего он память потерял? Может, правда, один из наших? Надо бы его подвести к теме… Про Финляндский вокзал спросить… Откуда он эти народные стишки знает? С филфака, может быть? У нас, кажется, был курс фольклорной литературы…»
Пирожки начали покупать. Наталья едва успевала раздавать и принимать липкие от сладкого и жирного денежки. А Пафнутий продолжал развлекать публику:
Никакого «рыжего» и помину не было, но все начали оборачиваться, и только поняв шутку, опять засмеялись.
Улыбнулась и девушка, на которую показал Пафнутий, закрыла лицо рукой и ушла поскорее. Нехорошо подолгу на улице стоять раскрыв рот и скоморохов каких-то слушать.
— Ты, Пафнутий, не расходись, — тихо остановила своего спутника Гвэрлум. — Скоморохи-то запрещены, забыл? Арестуют еще…
— А торговля разрешена, — спокойно отозвался Пафнутий. — Ты знай продавай.
— Где мы латинника найдем? — шепотом спросила Гвэрлум.
— Ты сперва пирожки продай, — сказал Пафнутий.
Товар закончился быстро, кругом теперь жевали и улыбались. Улыбалась и Гвэрлум.
— Ты чья? — спросил ее какой-то немолодой человек, видимо, корабельщик: загорелый, жилистый, уверенный в себе, как бывают уверены в себе состоятельные, смелые люди, повидавшие немало стран.
— Мы странники, — ответила Наталья.
Корабельщик взял ее за локоть и тихо, в самое ухо, проговорил:
— Ты, девка, себе мужа найди, либо в монастырь ступай.
— Офелия, ступай в монастырь или замуж за дурака, — пробормотала Гвэрлум.
— Офелия? Латинское имя, — сказал корабельщик. — Я в Брюгге плавал, знал там одну Офелию. Красивая была девка, только совсем пропащая.
— Да я тоже пропащая, — вздохнула Гвэрлум, чувствуя, что еще немного — и расплачется.
— Скоморох-то тебе кем приходится? — корабельщик кивнул на Пафнутия.
— Он не скоморох, — ответила Наталья. — Блаженный он.
— Ты гляди, Офелия, — продолжал немолодой мужчина строго, — бабу испортить очень просто. Пожила несколько лет от себя, не от мужа и не при родителях, — все, готовое дело, порченая.
— В каком это смысле? — не поняла Гвэрлум.
— Женщину смирение украшает, тишина в ней должна быть, — корабельщик осторожно постучал смоляным пальцем по Натальиной груди, очень бережно, точно отец. — А в тебе уже сплошной шум. Нехорошо. Поживи в монастыре, Офелия… Бросай странничать. Без благословения ведь ходишь по дворам, а?
— Ну, — смутилась окончательно Гвэрлум. Ей вдруг захотелось обхватить корабельщика за жилистую загорелую шею, прижаться к его твердой груди, попросить защиты. Ну что такое, в самом деле! Пусть бы удочерил ее кто-нибудь, что ли… Воспитал как следует. И отдал замуж за Флора. Честь по чести. Чтобы все по «Домострою», который написал новгородского происхождения протопоп Сильвестр.
Она всхлипнула.
— Ну, не реви, — покровительственным жестом корабельщик вытер ей нос. — Сама ты откуда? Из латинников?
— Может быть… — сказала «Офелия».
— А, то и гляжу… И говоришь ты чудно, с неправильным выговором…
— А что, тут поблизости есть еще латинники? — спросила Гвэрлум и насторожилась. Неужели все так просто? Два-три разговора на улице, и выявится латинник.
— А есть, как не быть, — охотно сказал корабельщик. — У Бражникова в дому часто живет один. А другой — в трактире остановился. Обходительный мужчина. Еще одного я в гавани видел — пьет много… Да на что они тебе? Найди себе православного человека.
— Я земляка хочу, — сказала Гвэрлум. — Чтобы меня домой отвез.
И заплакала, в глубине души дивясь: как хорошо в роль вошла.
— А где родина-то твоя? — участливо спросил корабельщик.
— В Ливонии…
— Вон откуда тебя забросило! — вздохнул корабельщик. — Судьба не спрашивает, хочет человек или нет… На все воля Божья, вот что. Ладно. А вот в трактире — не из Ливонии ли человек поселился? За Николой Толстым, повернешь — от храма налево, как раз и увидишь…
Николой Толстым называли маленький круглобокий храм Николая Чудотворца, которого глубоко почитали все моряки.
Наталья сняла с шеи пустой поднос и поклонилась корабельщику в пояс, а после зашагала к Николе. За ней побежал Пафнутий, приплясывая на ходу. Блаженному подавали копейки, и он с благодарностью принимал милостыню, которую потом всю ссыпал в церковную кружку Николы. Это тоже не осталось без внимания горожан. Пошли слухи о Божьем человеке.
Когда Пафнутий входил в трактир, к нему уже подскочила под благословение какая-то старушенция в тряпье.
Пафнутий охотно благословил ее. Наталья отметила, что сделал он это ловко — современный человек так не умеет. Это как с актерами в кино: старые актеры, играя в пьесах Островского, крестятся привычно, как делали еще в детстве, а актеры советской выделки — вымученно, поскольку обучались этому не в жизни, а в институте.