Музыка любви

Белый пиджак уже прибыл от портного и висел на вешалке на ручке платяного шкафа в спальне. На полу ждали своего часа сверкающие лакированные ботинки.

Наполнив розами все вазы и кувшины и расставив их по всему дому, он принялся обрывать лепестки с нескольких дюжин, которые никуда не поместились, как и было задумано.

На недавно купленной двуспальной кровати Жоан расстелил новенькие льняные простыни и дрожащими руками рассыпал по ним сотни красных лепестков. Затем проверил, все ли готово: на ночном столике стоит зеленая свеча — цвет надежды, на подоконнике — красная, цвет страсти, а белая, символ чистоты, — на комоде, перед образом Девы Чудотворицы, чтобы вымолить у нее маленькое чудо, на которое способна она одна. К этому старческому ритуалу Жоан прибегал впервые в жизни.

Постель превратилась в ложе из роз. Выходя, Жоан обернулся и еще раз оглядел спальню с трепетным предвкушением юного девственника. Он представления не имел, получится ли у него хоть что-то, проснется ли по такому случаю его давно уснувшая вечным сном мужская сила. Он решил поскорее отвлечься, чтобы собственные страхи заранее не обрекли его на провал.

Теперь не хватало только свадебного торта, который скоро должны были доставить. Бутылка «Кордонью» уже стыла в холодильнике.

Жоан в очередной раз проверил исправность проигрывателя. Игла упала на «Свадебный марш» Мендельсона, и волнение стеснило ему грудь. Слезы радости то и дело катились по его щекам, с тех пор как он вновь обрел Соледад. Плакать от любви в его возрасте — мог ли он просить лучшего дара у небес?

Тем временем Соледад Урданета в мансарде на бульваре Колом складывала бесконечные метры тончайшей фаты, которую вышивала в течение многих лет. Ввиду ее длины задача оказалась не из легких: Соледад все складывала и складывала, а другой край как будто не приближался. На кровати раскинулся подарок ее подруг-вышивальщиц — элегантное подвенечное платье. Накануне вечером она в последний раз примерила его, дрожа от волнения, как целомудренная невеста. К платью прилагался венок из флердоранжа, к которому завтра она прикрепит фату.

Маленький чемоданчик уже стоял собранный. На последние сбережения Соледад купила атласную ночную рубашку с пеньюаром — такую она в юности мечтала надеть в первую ночь с Жоаном Дольгутом. Она смотрелась в зеркало и не понимала, почему ее пианист все еще видит в ней красавицу. Хватит ли ей духу раздеться при нем? От одной мысли об этом щеки ее запылали. Румянец — единственное, что сохранилось от былой красоты, все остальное унесли годы. Соледад отвернулась от зеркала, чтобы не расстраиваться зря, — в конце концов, важно только то, что видят его глаза, а не ее.

Минуты, как назло, ползли со скоростью улитки. Чем чаще Соледад поглядывала на часы, тем сильнее нервничала. Через час приедет такси, чтобы отвезти ее в Борн, а пока напряжение разрывало ее на части, пронизывая грудь, голову, легкие. Если она не успокоится, то, наверное, вообще не доберется живой до дома Жоана.

Закончив приготовления к отъезду, Соледад наполнила ванну и достала купленные в парфюмерном магазине расслабляющие соли, скрабы и пузырек розовой воды — чтобы все тело пропиталось любимым ароматом. В воде ей полегчало, и она замечталась...

Что, если бы ее тело стало текучим? Она, как вода, утолила бы жажду Жоана, они бы выпили друг друга до дна и вместе растворились в огромном озере счастливых слез. И потом качались бы на волнах небытия... Может, эта неведомая вечность и есть — вода? Море без имени, без времени, без воспоминаний?.. Она купалась, думая об этом, и чувствовала умиротворение.

Жоан и она, соединившиеся навсегда в море вечности...

Действительность напомнила о себе.

Что будет, если Жоан захочет ее? Если прикоснется к ее телу? В свои восемьдесят лет сможет ли она откликнуться на его ласки? Оживет ли ее кожа?

Как только Соледад Урданета вошла в подъезд дома номер 15 в Борне, навстречу ей полетели восхитительные звуки рояля. Таксист, как и было предусмотрено, помог ей донести чемоданчик наверх. На пороге Жоан встретил ее красной розой и поцелуем. В другой руке он держал партитуры. Это был его свадебный подарок. Весь день напролет он играл ей свои сонаты, сочиненные для нее в Каннах. У него не на шутку разболелись пальцы, но он и не думал прерываться, пока не наступил вечер. Растроганная Соледад слушала с неослабевающим вниманием.

— Выпьем немножко? — весело подмигнул он, когда в гостиной стало темно. Она ответила лукавой усмешкой. — По рюмочке анисовой?

Жоан принес бутылку «Анис дель Моно», которая больше пятидесяти лет хранилась у него в шкафу.

— Надеюсь, она не испортилась.

— Говорят, она чем старше, тем вкуснее, — улыбнулась Соледад. — Не хочешь свет зажечь?

— Сегодня вечером я предпочитаю свечи...

По ее телу прокатилась трепетная волна. Жоан смотрел на нее несколько иначе, чем обычно. Этот внутренний свет, озаривший его лицо, — и есть желание? А как назвать то, что испытывает она?

— Поужинаем? — предложил Жоан.

— Мне не хочется есть.

— Что ж, тогда... еще рюмочку?

Тепло от анисовой водки разлилось по щекам Соледад, и она стала обмахиваться ладонью, как веером.

— Ох, вот это я безобразничаю! Видел бы меня сейчас папенька... — У нее вырвался нервный смешок.

— Ты такая красивая.

Жоан сел рядом на диван и мягко провел ладонью по ее шее, ощутив нежную молодую кожу под пальцами. Посмотрел ей в глаза. В его объятиях дрожала маленькая воздушная фея. Он подхватил ее на руки. Как он и представлял, она оказалась немногим тяжелее ветерка, почти ничего не весила.

— Сумасшедший! — испуганно рассмеялась Соледад. — Что ты делаешь?

— Несу свою невесту на брачное ложе.

Дверь спальни отворилась, и розы встретили их упоительным ароматом. Жоан опустил Соледад на усыпанную лепестками постель. Пламя свечей смягчило черты и формы, подарив им молодые лица, горящие желанием. Любовь возвращала им юношеский пыл.

— Я не умею, — шепнула она.

— Подумаешь, я тоже не умею.

— Подожди... — Соледад достала из чемоданчика пеньюар и скрылась в ванной. Когда она вышла, Жоан, в пижаме, уже ждал ее в постели. — Мне нужно еще выпить...

— Боже! Ко мне спустился ангел... — Он смотрел на ее распущенные волосы и не видел седины: Соледад приближалась, окутанная черным шелком. Девичья грудь вздымалась под атласом ночной рубашки. Полураскрытые губы вздрагивали от волнения.

— Жоан...

— Моя несравненная...

Он заключил ее в объятия и дал волю рукам.

Его ласки сквозь атласную ткань будили во всем теле странные ощущения. Под рубашкой у нее ничего не было, и впервые где-то внизу зародился живой, трепетный комок наслаждения. Ее укротитель волн вызывал влажную бурю в самых сокровенных уголках ее существа.

Жоан взял ее руку и положил себе на грудь.

— Дотронься до меня, — хрипло попросил он. — Делай со мной, что пожелаешь.

Соледад медленно раздела его, покрывая поцелуями каждый сантиметр обнаженной кожи. Никакого умения тут не требовалось, это оказалось не труднее, чем танцевать: надо просто отдаться музыке, а тело ее пианиста и есть музыка... Достигнув живота, она остановилась. Запретную зону она не пересекала даже в годы замужества. Жоан снова осторожно взял ее руку, и положил туда, куда она не смела вторгнуться сама. Мужское достоинство воспряло от ее робкого прикосновения, поднялось, торжествуя над временем, обжигая ей пальцы...

Чудо было им даровано.

Осмелевшие руки Жоана подняли тонкую рубашку, с едва сдерживаемой жадностью пробежали от колен вверх по мягким бедрам, животу, сторицей возвращая полученные ласки. Там, где много лет была пустыня, под чуткими пальцами пианиста расцветали розы.

Жоан смотрел на возлюбленную. Красные лепестки запутались в ее волосах, прильнули к хрупким плечам. Перед ним была богиня весны.

Одетые только страстью, лепестками роз и рассеянными отблесками свечей, они тяжело дышали, не сводя глаз друг с друга.