Страница 9 из 92
Выражения лиц военноначальников ясно показывали, что едва ли кто из них испытывал добрые чувства к любимому помощнику Аттилы, прозванному Всегда-одетый. Да и взгляды, которыми обменялись многие, были куда красноречивее слов.
Аттила же плевать хотел на чувства своих командиров. Взмахом руки он распустил совет, и один за другим они покинули залу. Аттила остался за столом в глубокой задумчивости. И прошло немало времени, прежде чем он почувствовал чье-то присутствие. Повернулся и увидел стоящего в дверях Гизо. Нахмурился.
— Когда ты пришел?
— Полчаса тому назад. Я не решался нарушить ход мыслей великого гунна.
Мужчина, мановение руки которого стирало с лица земли целые государства, пренебрежительно хмыкнул.
— Почему ты думаешь, что мне надо лгать? Ты здесь не больше двух минут. Совещание только что окончилось.
Гизо всплеснул руками.
— Ты владыка жизни и смерти и не можешь ошибаться. Из этого следует, что я не мог сказать правду, а потому посмел солгать тебе.
— Что привело тебя?
Гизо не замедлил с ответом, хотя и чувствовал, что его господин не в духе.
— Я знал, что нужен тебе. Эти доблестные воины ушли полчаса тому назад, прости меня, о Великий Танджо, с их ухода прошло лишь две минуты, с красными от унижения лицами. Из этого следует, что услышали они, пусть и не лицеприятную, но правду. Вот я и заключил, что труды их не принесли результата, и ты хотел бы вызвать молодого иллирийца, Николана Ильдербурфа, которого все зовут Тогалатий или Всегда-одетый. Я пришел доложить, что Всегда-одетый должен вернуться этим вечером. Он никогда не опаздывает, и можно не сомневаться, что он будет здесь через несколько часов.
— Ему придется работать всю ночь, чтобы разрешить этот ребус и подготовить соответствующие приказы.
На мгновение создалось ощущение, что Аттила вновь впадет в глубокое раздумье, но он тряхнул головой, встал и раз, другой прошелся вдоль стола на кривых ногах, прежде чем остановиться перед своим слугой.
— Я принял решение, — глаза его торжествующе сверкнули.
— Я это чувствовал, — Гизо удовлетворенно кивнул. — Относительно десяти пленников.
Обычно Аттила обходился минимумом слов. Но обладал даром красноречия, нисходившим на него, когда возникала необходимость. В такие моменты, пусть и очень нечастые, лицо его вспыхивало, жесты становились величественными, слова — убедительными. Так произошло и на совете вождей гуннов, когда он появился с найденным мечом Марса и потребовал от них клятву верности.
— Я принял решение, — повторил Аттила, поднял руку. — Умрут только двое из пленников. Кто это будет, решит жребий. Без моего участия. Казнь пройдет, как я и говорил. С одним дополнением. Когда головы тех, кому не повезло, упадут в корзину, людям будет зачитано послание от… божества, которое правит большей частью мира (Аттила имел в виду самого себя). Противоречивого человека, который подвергает мечу и огню целые города, разоряет страны, но делает это из государственной необходимости, а не личной жестокости. И вот теперь люди увидят новую черту его характера, о существовании которой даже не подозревали. Великодушие. Послание известит о помиловании оставшихся. Столь неожиданное милосердие потрясет всех. Эти восемь будут испытывать чувство безмерной благодарности. Собравшаяся толпа заревет от восторга. Они даже забудут, что им не дали посмотреть еще на восемь казней.
Энтузиазм Аттилы захватил и Гизо.
— Великий Танджо! — воскликнул он. — Это потрясающе. Такими деяниями великий правитель укрепляет верность своих подданных. Вся империя будет превозносить тебя.
Аттила кивнул.
— Но они поймут, что мое великодушие не есть поощрение дальнейшего неповиновения.
— Урок будет столь же поучительным, что и десять отрубленных голов, — Гизо помолчал, прежде чем продолжить. — Разумеется, в коробку, из которой будут тянуть жребий, положат девять листков с именами.
Аттила, вновь возобновивший хождение вдоль стола, резко остановился, посмотрел на слугу.
— Что ты хочешь этим сказать?
Резкость тона заставила Гизо помедлить с ответом.
— О, король, я подумал, что нет нужды идти на риск. Вдруг слепой жребий назовет среди двух несчастных и отца прекрасной Сванхильды?
— Ты думаешь, я способен на обман?
— Какой же это обман, великий король. Эта очаровательная женщина женщина обожает своего отца. Благодаря тебе ей не придется оплакивать ее, ничего больше.
Странное изменение произошло с правителем гуннов. Мистический огонь зажегся в его глазах.
— Гизо, ты был со мной, когда я принес на курултай моих вождей меч, дарованный мне богами, меч Марса. Он мог быть найденлишь в степях, где паслись табуны гуннов? Теперь он принадлежал мне, что означало лишь одно: бог войны коснулся моего плеча. Я и только я должен был с этого момента править гуннами и более не делить власть с моим братом Бледой. Ты, как и я, знаешь, что в тот миг моя судьба висела на волоске. Вдруг они бы не поверили в божественное происхождение меча? Тогда умер бы я, а не Бледа, и мир не дождался бы появления великой империи. В тот день я пошел на риск. И сейчас готов положиться на волю жребия.
Гизо, конечно, знал, откуда в действительности взялся меч Марса. Но не счел возможным противоречить своему господину.
— Да, великий владыка! Ты всегда прислушивался к голосам, которые шепчут лишь в твое ухо и никому более.
— Так как ты мог тогда подумать, что сегодня я решусь на обман? — воспросил Аттила. — Слишком многое поставлено на карту. Это ослепительное дитя, страсть к которому удивляет меня самого, станет моей женой, если ее отец останется жив. Если же жребий укажет на него, — вновь глаза Аттилы полыхнули мистическим огнем, — тогда я пойму, что ей не суждено стоять рядом со мной и править миром, который покорят мои армии, — он встретился взглядом с Гизо. — В государственных делах я могу лгать и обманывать, дабы достичь поставленной цели. Тут дело другое. Я должен помнить о движущих мною высших силах. Не разгневаются ли они, если я возьму это решение на себя? Нет уж, пусть оно остается за ними.
— Но ведь так легко, господи мой, достигнуть нужного результата, — не унимался Гизо. — Ты жаждешь принцессу. Так позаботимся о том, чтобы она стала твоей.
Аттила покачал головой.
— Я тебе все сказал. Более не докучай мне, Гизо. Да и мои шансы велики. Пять к одному, — он указал на лежащие на столе бумаги. — Возможно, я буду занят, когда прибудет Всегда-одетый. От новобрачной не так-то легко оторваться. Встреть его и препроводи сюда. Скажи ему, что мои военноначальники не смогли найти способ перебросить армии с востока. Он поймет, чего я от него жду. А сейчас пошли ко мне Онегезия.
Когда Аттила поделился с Онегезием новым планом, тот также предложил опустить в ящик листки с девятью именами. Вновь императору пришлось объяснять, что он не волен вмешиваться в действия высших сил. Но Онегезий подумал, что он лучше знает, чего хочет Аттила. «В ящике будут листки с девятью именами, — сказал он себе. — Я не хочу, чтобы вина пала на меня, если Аттиле не повезет со жребием».
3
Лагерь Аттилы, как он называл свою столицу, лежал на равнине между Дунаем и Тисой, вдали и от воды, и от гор. На то были две главные причины. Гунны лучше всего сражались конными, а потому открытые пространства позволяли с наибольшим эффектом использовать ударную мощь их конницы. Этот довод с лихвой перекрывал все остальные, так что летом раскаленные лучи солнца немилосердно жгли торопливо построенный город, в котором не было ни единого деревца, а зимой холодные ветры тоскливо завывали у его деревянных стен.
Вторая состояла в том, что эта земля называлась Великим маршем и населяли ее маркоманни, смелый народ, так и не покоренный римлянами. И вождь, готовивший атаку на город на Тибре, не мог выбрать лучшего места для своей штаб-квартиры, чем равнина, не знавшая тяжелой поступи римских легионов.
Хотя армии, собираемые Аттилой, находились в палаточных городках к западу и вдоль реки, неизбежность войны превратила лагерь в бурлящий город. Жены императора, выглядывающие из-за стен, видели тысячи наводняющих улицы солдат. Тут были золотоволосые богатыри с севера, один вид которых заставлял учащенно биться сердца черноглазых женщин, делящих одного мужа на всех, конные гунны, маленькие темнокожие мужчины с востока в белых бурнусах, бьющихся о голые ноги, с правой рукой, всегда лежащей на рукояти изогнутого клинка. Тысячеголовые табуны лошадей паслись вокруг города. И его жителям часто казалось, что Аттила и его военноначальники больше думают о кормах для лошадей, чем о припасах для них. Но никто не жаловался. Все понимали, что скоро каждому из них достанется жирный кусок от брошенного на разграбление мира. «Женщина, — говорили многим мужья, — скоро ты будешь спать со мной в кровати, на которой возлежал пьяный римский император». Они говорили и драгоценностях и дорогих тканях, которые достанутся им, о золотых чашах, из которых они будут пить выдержанные вина, о рабах, которые будут повиноваться мановению их пальца. «Скоро, — похвалился как-то Онегезий, — прислуживать мне будет римский сенатор. И я не пожалею кнута для его жирной, белокожей задницы».