Большая книга стихотворений

1942

БЕСЕДА— Сладок был ее голос и нежен был смех.Не она ли была мой губительный грех?— Эта нежная сладость ей Мною дана,Не она твой губительный грех, не она.— Я желанием призрачной славы пылал,И не в том ли мой грех, что я славы желал?— Сам в тебе Я желание славы зажег,Этим пламенем чистым пылает пророк.— Я всегда золотой суетой дорожил,И не в том ли мой грех, что в довольстве я жил?— Ты всегда золотую любил суету,Не ее твоим страшным грехом Я сочту.— Я словами играл и творил я слова,И не в том ли повинна моя голова?— Не слова ты творил, а себя ты творил,Это Я каждым словом твоим говорил.— Я и верил в Тебя, и не верил в Тебя,И не в том ли я грешен, свой дух погубя?— Уходя от Меня, ты ко Мне приходил,И теряя Меня, ты Меня находил.— Был я чашей грехов, и не вспомнить мне всех.В чем же страшный мой грех, мой губительный грех?— Видел ты, как сияньем прикинулся мрак,Но во тьме различал ты божественный знак.Видел ты, как прикинулся правдой обман,Почему же проник в твою душу дурман?Пусть войной не пошел ты на черное зло,Почему же в твой разум оно заползло?Пусть лукавил ты с миром, лукавил с толпой,Говори, почему ты лукавишь с собой?Почему же всей правды, скажи, почему,Ты не выскажешь даже себе самому?Не откроешь себе то, что скрыл ото всех?Вот он, страшный твой грех, твой губительный грех!— Но когда же, о Боже, его искуплю?— В час, когда Я с тобою в беседу вступлю.

1942

КАЗАЧКАСверкает крыша школы, как наждак.Облиты месяцем арбузы в травке.Подобно самолету при заправке,Дрожит большими крыльями ветряк.Шитье отбросив (на столе — булавки),То в зеркало глядит, то в полумрак.Далёко, под Воронежем, казак.Убит или в больнице на поправке?Давно нет писем. Комиссар, чудак,Бормочет что-то о плохой доставке.Он пристает — и неумело так.Вошла свекровь. Ее глаза — пиявки.О, помоги же, месяц в небесах,Любить, забыться, изойти в слезах!

1942

СТРАННИКИГоре нам, так жили мы в неволе!С рыбой мы сравнялись по здоровью,С дохлой рыбой в обмелевшем Ниле.Кровью мы рыдали, черной кровью,Черной кровью воду отравили.Горе нам, так жили мы в Египте!Из воды, отравленной слезами,Появился, названный Мойсеем,Человек с железными глазами.Был он львом, и голубем, и змеем.Вот в пустыне мы блуждаем сорокЛет. И вот небесный свод задымленСорок лет. Но даже тот, кто зорок,Не глядит на землю филистимлян.Ибо идучи путем пустынным,Научились мы другим желаньям,Львиным рыкам, шепотом змеиным,Голубиным жарким воркованьям.Научились вольности беспечной,Дикому теплу верблюжьей шеи…Но уже встают во тьме конечнойБудущие башни Иудеи.Горе нам, не будет больше странствий!

1942

ПЕРВОЕ ЗАБВЕНЬЕБлагословенны битваИ неправые труды,Затоптанные жнитваИ кровавые следы,В побитых рощах птицыИ пахучая смола,Смятенные страницыИ летучая зола,И эскадрон, случайноОбескровленный вчера,И стук в окошко тайныйИ условленный с утра.И те, под влагой страстной,Окаянные глаза,Язычницы прекраснойПокаянная слеза,И тополя волненьеВ расцветающем саду,И первое забвеньеВ исцеляющем бреду.

1943

МЕТАМОРФОЗЫПрошел спокойно день вчерашний…Наступит некое число:Там, где железо рылось в пашне,Там воду загребет весло.Забьется рыба в листьях дуба.Коснутся гребни волн звезды.Безвинного и душегубаСравняет равенство воды.К недосягаемой вершинеЛадья причалит в тишине.Тогда в единственном мужчине,Тогда в единственной женеПроснутся голоса Приказа.Отступит море. Встанет брег.Начало нового рассказа.Дни первых тягот, первых нег.Посмотрят оба удивленноНа воды, свод небес, и вотДля Пирры и ДевкалионаПережитое оживет.Что было страшным, близким, кровнымОкажется всего бледней.Очарованьем баснословнымСущественность недавних дней.Предстанет в речи задушевной.Как мало нужно для того,Чтоб день растленный, тлен вседневныйОдушевило волшебство!Где радостью засветит горе,Где храмом вознесется пыль,И как цвета меняет море,Меняться будет наша быль.Но вслушайся в их жаркий лепет:Он правды полн, он правды полн!Той правды вещий, яркий трепет,Как трепет света в гребнях волн.И минет время. ПрибылаяВода столетий упадет.В своих руинах жизнь былаяНа свежих отмелях взойдет.Найдет в развалинах историкОбрывки допотопных книг,И станет беден, станет горекВоспоминания язык.Заветы мудрости тогдашней,Предметы утвари домашней,Обломки надмогильных фразО нас расскажут без прикрас.С самим собою лицемерный,Проклявший рай, забывший ад,Наш век безверный, суеверный,Наш век — вертеп и ветроград —Своим позором ежедневнымТвой разум ранит тяжело.И ты, смотрящий взором гневнымНа окружающее зло,Ты нашу боль всем сердцем примешь,Ты нашу быль переживешь.Ты мнимо правый меч поднимешь.Отступит правда. Встанет ложь.

1943

ИМЕНАЖестокого неба достигли сады,И звезды горели в листве, как плоды.Баюкая Еву, дивился АдамЗемным, незнакомым, невзрачным садам.Когда же на небе плоды отцвелиИ Ева увидела утро земли,Узнал он, что заспаны щеки ее,Что морщится лоб невысокий ее,Улыбка вины умягчила уста,Коса золотая не очень густа,Не так уже круглая шея нежна,И мужу милей показалась жена.А мальчики тоже проснулись в тени.Родительский рост перегнали они.Проснулись, умылись водой ключевой,Той горней и дольней водой кочевой,Смеясь, восхищались, что влага свежа,Умчались, друг друга за плечи держа.Адам растянулся в душистой траве.Творилась работа в его голове.А Ева у ивы над быстрым ключомСтояла, мечтала бог знает о чем.Работа была для Адама трудна:Явленьям и тварям давал имена.Сквозь темные листья просеялся день.Подумал Адам и сказал: — Это тень.Услышал он леса воинственный гнев.Подумал Адам и сказал: — Это лев.Не глядя, глядела жена в небосклон.Подумал Адам и сказал: — Это сон.Стал звучным и трепетным голос ветвей.Подумал Адам и сказал: — Соловей.Незримой стопой придавилась вода, —И ветер был назван впервые тогда.А братьев дорога все дальше вела.Вот место, где буря недавно была.Расколотый камень пред ними возник,Под камнем томился безгласный тростник.Но скважину Авель продул в тростнике,И тот на печальном запел языке,А Каин из камня топор смастерил,О камень его лезвие заострил.Мы братьев покинем, к Адаму пойдем.Он занят все тем же тяжелым трудом.— Зачем это нужно, — вздыхает жена, —Явленьям и тварям давать имена?Мне страшно, когда именуют предмет! —Адам ничего не промолвил в ответ:Он важно за солнечным шаром следил.А шар за вершины дерев заходил,Краснея, как кровь, пламенея, как жар,Как будто вобрал в себя солнечный шарВсе красное мира, всю ярость земли, —И скрылся. И медленно зрея вдали,Всеобщая ночь приближалась к садам.”Вот смерть”, — не сказал, а подумал Адам.И только подумал, едва произнес,Над Авелем Каин топор свой занес.

1943

ВЕЧЕРО вечер волжских посадов,О горний берег и дольний,Мучных и картофельных складовОслепшие колокольни!Языческий хмель заплачек,Субботние пыльные пляски,Худых, высоких рыбачекБесстыжие, грустные ласки.Плавучие цехи завода,Далекая ругань, а рядом —Вот эти огни парохода,Подобные чистым Плеядам.

1943

ВОЛЯКони, золотисто-рыжие, одномастные кони,Никогда я не думал, что столько на свете коней!Племя мирных коров, кочевая бычья державаШириною в сутки езды, длиною в сутки езды.Овцы, курдючные, жирные овцы, овцы-цигейки,Множество с глазами разумного горя глупых овец.Впрямь они глупые! Услышат в нашей бричке шуршанье,Думают — это ведро, думают — это вода,Окровавленными мордочками тычутся в бричку.Ярость робких животных — это ужасней всего.Пятый день мы бежим от врага безводною степьюМимо жалобных ржаний умирающих жеребят,Мимо еще неумелых блеяний ягнят-сироток,Мимо давно недоенных, мимо безумных коров.Иногда с арбы сердобольная спрыгнет казачка,Воспаленное вымя тронет шершавой рукой,И молоко прольется на соленую серую глину,Долго не впитываясь…Пересохли губы мои, немытое тело ноет.Правда, враг позади. Но, может быть, враг впереди?Я потерял свою часть. Но что за беда? Я счастливЭтим единственным счастьем, возможным на нашей земле —Волей, ленивой волей, разумением равнодушнымИ беспредельным отчаяньем…Никогда я не знал, что может, как море, шуметь ковыль,Никогда я не знал, что на небе, как на буддийской иконе,Солнечный круги лунный круг одновременно горят.Никогда я не знал, что прекрасно быть себялюбцем:Брата, сестру, и жену, и детей, и мать позабыть.Никогда я не знал, что прекрасно могущество степи:Только одна белена, только одна лебеда,Ни языка, ни отечества…Может быть, в хутор Крапивин приеду я к вечеру.Хорошо, если немцев там нет. А будут — черт с ними!Там проживает моя знакомая, Таля-казачка.Воду согреет. Вздыхая, мужнино выдаст белье.Утром проснется раньше меня. Вздыхая, посмотритИ, наглядевшись, пойдет к деревянному круглому дому.Алые губы, вздрагивающие алые губы,Алые губы, не раз мои целовавшие руки,Алые губы, благодарно шептавшие мне: “Желанный”,Будут иное шептать станичному атамануИ назовут мое жидовское отчество…А! Не все ли равно мне — днем раньше погибнуть, днем позже.Даже порой мне кажется: жизнь я прожил давно,А теперь только воля осталась, ленивая воля.