Большая книга стихотворений

1960

ДОБРОДобро — болван, добро — икона,Кровавый жертвенник земли,Добро — тоска Лаокоона,И смерть змеи, и жизнь змеи.Добро — ведро на коромыслеИ капля из того ведра,Добро — в тревожно-жгучей мысли,Что мало сделал ты добра.

1960

ПО ВЕСЕННИМ ПОЛЯМТеплый свет, зимний хлам, снег с водой пополам,Солнце-прачка склонилось над балкой-корытом.Мы поедем с тобой по весенним полям,По весенним полям, по весенним полям,По дорогам размытым.Наш конек седогривый по кличке МизгирьТак хорош, будто мчался на нем богатырь.Дорогая, не холодно ль в старой телеге?Узнаешь эту легкую русскую ширь,Где прошли печенеги?Удивительно чист — в проводах — небосклон.Тягачи приближаются с разных сторон.Грузовые машины в грязи заскучали.Мы поедем с тобой в запредельный район,Целиною печали.Ты не думай о газовом смраде печей,Об острожной тревоге таежных ночей, —Хватит, хватит нам глухонемого раздумья!Мы поедем в глубинку горячих речей,В заповедник безумья.Нашей совести жгучей целительный срамСтанет славой людской на судилище строгом.Мы поедем с тобой по весенним полям,По весенним полям, по весенним полям,По размытым дорогам.

1960

КОМБИНАТ ГЛУХОНЕМЫХДаль морская, соль живаяЗнойных улиц городских.Звон трамвая. Мастерская —Комбинат глухонемых.Тот склонился над сорочкой,Та устала от шитья,И бежит машинной строчкойЛиния небытия.Ничего она не слышит,Бессловесная артель,Лишь в окно сквозь сетку дышитПолдень мира, южный хмель.Неужели мы пропали,Я и ты, мой бедный стих,Неужели мы попалиВ комбинат глухонемых?

1960

СОЛОВЕЙ ПОЕТСоловей поет за рекой лесной,Он поет, — расстаются вдругТо ли брат с сестрой, то ли муж с женой,То ль с любовницей старый друг.Поезда гудят на прямом бегу,И кукушки дрожит ку-ку,Дятлу хочется зашибить деньгу,Постолярничать на суку,Ранний пар встает над гнилой водой,Над зеленой тайной болот.Умирает наш соловей седой,Умирая, поет, поет…

1960

РИСУНОК В ВАГОНЕЯснеют законы добраВ четвертом своем измеренье:Не завтра, а наше вчераСегодня поймешь в озаренье.У мальчика что-то в лице,Чем с миром прошедшим он связан.Себя не найдет он в отце,Но тот уже в нем предуказан.А поезд в движенье живомШумит, приближаясь к платформе:Так мысль, чтобы стать существом,Спешит к предназначенной форме.

1960

НА РЕАКТИВНОМ САМОЛЕТЕСколько взяли мы разных Бастилии,А настолько остались просты,Что Творца своего поместилиПосреди неземной высоты.И когда мы теперь умудренноПролагаем заоблачный след,То-то радость: не видно патрона,Никакого всевышнего нет!Где же он, судия и хозяин?Там ли, в капище зла и греха,Где ликует и кается Каин,Обнажая свои потроха?Или в радостной келье святого,Что гордится своей чистотой?Или там, где немотствует слово,Задыхаясь под жесткой пятой?Или там, где рождаются люди,Любят, чахнут и грезят в бреду —В этом тусклом и будничном блуде,В этом истинно райском саду!

1960

РИСУНОК В НАЧАЛЕ ВЕСНЫНе для того идет весна, чтоб заблудиться в соснах,Чтоб между ними постелить роскошные ковры:Кругом галактики горят растений светоносных,Могучих полевых цветов планеты и миры.В первоначальной чистоте туманности речныеДовавилонским словарем владеют до сих пор.На этой средней полосе земли моей, России,Я слышу трав и родников старинный разговор.Поймите же, что каждый день становится началомИ нам сулит, как первый день, грядущую грозу!В треухе, в роговых очках, в пальтишке обветшалом,Сидит старик, сидит, пасет печальную козу.

1960

РИСУНОК НА ГРЕЧЕСКОЙ ПЛОЩАДИИ дворик, и галереяУвиты пыльным плющом.Проститься бы поскорее —О чем говорить, о чем?Твой город в прежней одежде,Но сам ты не прежний нахал,Хотя и краснеет, как прежде,Седая мадам Феофал.А там, на площади, людно,Таксисты дремлют в тени.Отсюда попасть нетрудноВ Херсон, Измаил, Рени…Зачем, неудачник, злишься?Иль вспомнить уже не рад,Какой была ВасилисаЛет тридцать тому назад?Прокрадывалась в сарайчик —И дверь за собой на засов,И лишь электрический зайчикВыскакивал из пазов!Угадывал ты, счастливый,Чуть стыдный ее смешок,А на губах торопливыйГорел, не стихал ожог.Студентик в пору каникул,Не ты ли еще вчераВ душе своей жалко чирикалО смерти, о казни добра?Как в омут потустороннийСмотрел ты, робкий смутьян,На жмеринковском перронеВ глаза безумных крестьян.Вповалку они лежали,Ни встать, ни уйти не могли,Прошедших времен скрижалиКлеймили их: куркули.Но дикость хохлатского неба,Но звезд золотой запас,Но дикая стоимость хлеба,Но боль обезумевших глазПомеркли пред этой искройВо мраке южных ночей,Пред этой легкой и быстрой,Безумной любовью твоей,С веселой, готовой пухнутьСмуглою наготой,С тяжелой, готовой рухнутьГреческой красотой.

1960

КОЛЮЧЕЕ КРУЖЕВОТам, где вьется колючее кружевоТо сосной, то кустом,Там, где прах декабриста Бестужева,Осененный крестом,Там, где хвоя, сверкая и мучая,Простодушно-страшна,Где трава ая-ганга пахучая,Как лаванда, нежна,Там, где больно глазам от сиянияНеземной синевы,Где буддийских божеств изваянияДля бурята мертвы,Где дрожит Селенга многоводнаяДрожью северных рек,Где погасли и Воля Народная,И эсер, и эсдек, —Мы великим надгробия высечем,Мы прославим святых,Но что скажем бесчисленным тысячамВсяких — добрых и злых?И какая шаманская мистикаУспокоит сердцаТам, где жутко от каждого листика,От полета птенца.

1961

ГОРОД-СПУТНИКСчитался он раньше секретным,Тот город вблизи наших мест.При встрече с приютом запретнымСпешили машины в объезд,Но после двадцатого съездаНе надобно больше объезда.Я в очередь, нужную массам,Встаю у нещедрых даров.Мне парень, торгующий мясом,Кричит: “Израилич, здоров!”И вполоборота: “Эй, касса,Учти, что кончается мясо!”Мне нравится улиц теченье —Средь сосен глубокий разрез,Бесовское в башнях свеченье,Асфальт, устремившийся в лес,И запад, огнями багримый,И тонкие, пестрые дымы.Люблю толстопятых мужичекИ звонкую злость в голосах,Люблю малокровных физичекС евфратской печалью в глазах,Люблю офицеров запаса —Пьянчужек рабочего класса.Слыхал я: под тяжестью сводов,Под зеленью этой травы —варталы, где много заводов,Где сколько угодно жратвы,Где лампы сияют монистомМеханикам и программистам…Уйдем от назойливых басен!Поверь, что не там, под землей,А здесь этот город прекрасен —Не плотской красой, а иной,Не явью, хоть зримой, но мнимой,А жизнью покуда незримой,Незримой, еще не созрелой,Себе непонятной самой,И рабской, и робкой, и смелой,И волей моей, и тюрьмой,И цепью моей, и запястьем,И мраком, и смрадом, и счастьем!

1961

ЧЕЛОВЕК В ТОЛПЕТам, где смыкаются забвеньеИ торный прах людских дорог,Обыденный, как вдохновенье,Страдал и говорил пророк.Он не являл великолепьяОтверженного иль жреца,Ни язв, ни струпьев, ни отрепья,А просто сердце мудреца.Он многим стал бы ненавистен,Когда б умели различатьПрямую мощь избитых истинИ кривды круглую печать.Но попросту не замечалиСреди всемирной суетыЕго настойчивой печалиИ сумасшедшей правоты.

1961

ЧАСТУШКАС недородами, свадьбами, плачамиДа с ночными на скромных лугах,Вековала деревня у ПачелмыИ в давнишних, и в ближних веках.Перемучили, переиначилиВсе, что жило, росло и цвело.Уж людей до того раскулачили,Что в кулак животы посвело.И — бежать! Хоть ловили на станции,Крестный-стрелочник прятал до звезд.Слава Богу, живем не во Франции, —За пять тысяч очухались верст.Где в штанах ходят бабы таджицкие,Где на троицу жухнет трава,Обкибитились семьи мужицкие,И записаны все их права.И курносые и синеглазыеСобираются в день выходной,И на дворике веточки АзииПлачут вместе с частушкой хмельной.

1961

КНЯЗЬПотомок желтых чужеземцевИ Рюриковичей родня,Он старые повадки земцевСберег до нынешнего дня.Хром, как Тимур, стучит, как дятел,Своим мужицким костылем.Сам не заметил, как растратилНаследство перед Октябрем.Он ищет счастья в шуме сучьев,В тепле парного молока.Ему рукою машет Тютчев,Кивает Дант издалека.Он говорит: “Приди Мессия,Скажи он мне: — Ты лучше всех! —Я прогоню его: живые,Мы все равны, а святость — грех”.Он мне звонит, когда в журналеЧитает новый перевод:”Дружочек, сократить нельзя ли?Не терпит истина длиннот!””Петр Павлович, приятным словомПорадуйте меня!” — “А что,Готов порадовать: я в новом, —Вчера купили мне пальто.Тепло, легко, — ну, легче пуха. —Ты важен в нем, — сказал мне внук…”И, в трубку засмеявшись глухо,Беседу обрывает вдруг.