Большая книга стихотворений

1947

НА ТЯНЬ-ШАНЕБьется бабочка в горле кумгана,Спит на жердочке беркут седой,И глядит на них Зигмунд Сметана,Элегантный варшавский портной.Издалека занес его случай,А другие исчезли в золе,Там, за проволокою колючей,И теперь он один на земле.В мастерскую, кружась над саманом,Залетает листок невзначай.Над горами — туман. За туманом —Вы подумайте только — Китай!В этот час появляются люди:Коновод на кобылке Сафо,И семейство верхом на верблюде,И в вельветовой куртке райфо.День в пыли исчезает, как всадник,Овцы тихо вбегают в закут.Зябко прячет листы виноградник,И опресноки в юрте пекут.Точно так их пекли в Галилее,Под навесом, вечерней порой…И стоит с сантиметром на шееЭлегантный варшавский портной.Не соринка в глазу, не слезинка, —Это жжет его мертвым огнем,Это ставшая прахом ТреблинкаЖгучий пепел оставила в нем.

1948

ЗНАКОМЫЕ МЕСТАЭти горные краски закатаНад белой повязкой.Этот маленький город, зажатыйВ подковке кавказской.Этот княжеский парк, освещенныйДо самых нагорий.Уцелевшие чудом колонныВ садах санаторий.Этот облик, спокойный и жуткий,Разрушенных зданий.Этот смех, эти грубые шуткиВечерних гуляний.Листьев липы на плитах обкомаПодвижные пятна, —Как все это понятно, знакомоИ невероятно.Те же горные краски закатаСверкали когда-то.Падал, двигаясь, отсвет пожараНа площадь базара.Вот ракета взвилась и упалаВ районе вокзала.Низкой пыли волна пробежала,Арба провизжала.И по улицам этим, прижатымК кизиловым скатам,Шел я шагом не то виноватым,Не то вороватым.Но в душе никого не боялся,Над смертью смеялся,И в душе моей был в те мгновеньяВосторг вдохновенья,И такое предчувствие счастья,Свобода такая,Что душа разрывалась на части,Ликуя, сгорая…

1948

ВЕЧЕР НА ЧЕГЕМЕВот сидит пехотинецНа почетной скамейке в кунацкой.Молодой кабардинецВозвратился со службы солдатской.Просяную лепешкуОн в густую приправу макает,Обо всем понемножкуОн в семейном кругу вспоминает.На дворе, у сапетки,Мать готовит цыпленка в сметане.Дом построили предки, —Есть об этом немало преданий.На стене, где кремневка —Память битвы за вольность Кавказа,Где желтеет циновка,Что нужна старику для намаза, —Карта, вроде плаката:План столичного города Вены…День дошел до заката, —Не погас разговор откровенный,Разговор задушевный, —Из чужих здесь одни лишь соседи,И Чегем многогневныйПринимает участье в беседе.Он течет у порога,Как сказителя-старца поэма.Звуки властного рогаВ этом резком теченье Чегема!Равнодушный, бесслезный,Чуждый скорби и чуждый веселья,Вечер тихо и грозно,Как хозяин, вступает в ущелье.

1948

САПОЖНИКПисанье читает сапожникВ серебряных круглых очках.А был он когда-то безбожник,Служил в краснозвездных войсках.Знакомый станичник, хорунжий,Деникинец был им пленен.За это геройство на СунжеБуденным он был оценен.Домой он вернулся с заслугой,С отрезанной напрочь ногой.На станции встречен супругой,Поплыл он в простор золотой.Душистое зыблилось жито,Шумела земля во хмелю.Листочек, росою промытый,К сухому прилип костылю.В такое бы время — на жатву,Дневать, ночевать на току,А взялся за шило и дратву —Спасибо, старался в полку.Стучит молоточек по коже,Всю четверть столетья стучит,Душа только, Боже мой, Боже,Всю четверть столетья молчит.Сквозь кашель и душный, и нудный,Сквозь кашель всю ночь напролет,Рассказывать скучно и трудно,Замолкнет, едва лишь начнет.Старуха ничем не утешит,Смеется блудливым смешкомИ жирные волосы чешетБеззубым стальным гребешком.Шуршит за страницей страница,Лучина давно не нужна.Давно рассветает станица,Давно уже в поле жена.Он вышел. Ногою босоюПочувствовал: дышит земля.Листочек, промытый росою,Пристал — и упал с костыля.О если бы назло удушьюВсей грудью прохладу вдохнуть,В свою же заглохшую душуХотя бы на миг заглянуть.О если бы, пусть задыхаясь,Сказать этой ранней порой,Что в жизни прекрасен лишь хаос,И в нем-то и ясность и строй.

1948

РАННЕЕ ЛЕТОМы оставили хутор Веселый,Потеряли печать при погрузке,А туда уж вошли новоселы,И команда велась не по-русски.Мы поставили столик под вишней,Застучал “ремингтон” запыленный…— Ну, сегодня помог нам всевышний, —Усмехнувшись, сказал батальонный.А инструктор Никита ИванычВсе смотрел, сдвинув светлые брови,На блестевший, как лезвие, МанычИ еще не остывший от крови.Как поймет он, покинутый верой,Что страшнее: потеря печати,Или рокот воды красно-серой,Или эхо немецких проклятий?Столько нажито горечи за ночь,Что ж сулит ему холод рассвета,И воинственно блещущий Маныч,И цветение раннего лета?Искривил он язвительно губы,Светит взгляд разумением ясным…Нет, черты эти вовсе не грубы,Страх лицо его сделал прекрасным!Ах, инструктор Никита Ромашко,Если б дожил и видел ты это, —Как мне душно, и жутко, и тяжкоВ сладком воздухе раннего лета!Я не слышу немецких орудий,Чужеземной не слышу я речи,Но грозят мне те самые люди,Что отвергли закон человечий.Тупо жду рокового я срока,Только дума одна неотвязна:Страх свой должен я спрятать глубоко,И улыбка моя безобразна.

1949

СТЕПНАЯ ПРИТЧАДве недели я прожил у верблюдопаса.Ел консервы, пока нам хватило запаса,А потом перешел на болтушку мучную,Но питаться, увы, приходилось вручную.Нищета приводила меня в содроганье:Ни куска полотна, только шкуры бараньи,Ни стола, ни тарелки, ни нитки сученой,Только черный чугунный казан закопченный.Мой хозяин был старец, сухой и беззубый.Мне внимая, сердечком он складывал губыИ выщипывал редкой бородки седины.Пальцы были грязны, но изящны и длинны.Он сказал мне с досадой, но с виду бесстрастно:— Свысока на меня ты глядишь, а напрасно.Я родился двенадцатым сыном зайсанга,Я в Тибете бывал, доходил и до Ганга,Если хочешь ты знать, то по тетке-меркиткеИз чингизовой мы происходим кибитки! —Падежей избегая, чуждаясь глаголов,Кое-как я спросил у потомка монголов:— Отчего ж темнота, нищета и упадок? —Он сказал: — То одна из нетрудных загадок.Я отвечу тебе, как велит наш обычай,Потускневшей в степи стародавнею притчей.Был однажды великий Чингиз на ловитве,Взял с собой он не только прославленных в битве,Были те, кто и в книжной премудрости быстры,По теперешним званьям большие министры.Соизволил спросить побеждавший мечом:— Наслаждение жизни, по-вашему, в чем?Поклонился властителю Бен Джугутдин,Из кавказских евреев был тот господин.Свежий, стройный, курчавый, в камзоле атласном,Он промолвил своим языком сладкогласным:— Наслаждение жизни — в познании жизни,А познание жизни — в желании жизни.— Хорошо ты поешь, — отвечал Темучин, —Только пенье твое не для слуха мужчин.Ты что скажешь, — спросил побеждавший мечом, —Наслаждение жизни, по-твоему, в чем?Тут китаец оправил холеную косуИ ответил, как будто он рад был вопросу:— Наслаждение жизни — в стремлении к смерти,А стремление к смерти — презрение к смерти.— Говоришь ты пустое! — воскликнул Чингиз. —Ты что скажешь, бухарец? Омар, отзовись!И ответил увидевший свет в бухареЗнатный бек, — был он в золоте и в серебре:— Наслаждение жизни — в покое и неге,В беспокойной любви и в суровом набеге,В том, чтоб на руку взять синецветную птицуИ охотиться в снежных горах на лисицу.Молвил властный: — И этих я слов не приму.Видно, слово сказать надо мне самому.Только тот, кто страны переходит рубеж,Подавляя свободу, отпор и мятеж,Только тот, кто к победе ведет ненасытных,Заставляя стенать и вопить беззащитных,Тот, кто рубит ребенка, и птицу, и древо,Тот, кто любит беременным вспарывать чрево,Кто еще не родившихся режет ножом,Разрушает настойчивый труд грабежом, —Ненавистный чужбине и страшный отчизне,Только тот познает наслаждение жизни!…Солнце медленно гасло над степью ковыльной.Мой хозяин добавил с усмешкой бессильной:— Вот какой был порядок властителю сладок,Потому-то пришло его племя в упадок.

1949

КАВКАЗ ПОДО МНОЮ

Отселе я вижу потоков рожденье…ПушкинУ Маруси случилось большое несчастье:Взяли мужа. В субботу повез он врачаИ заехал к любовнице, пьяный отчасти.В ту же ночь он поранил ее сгоряча:С кабардинцем застал. Дали срок и угнали.А Маруся жила с ним два года всего.И полна она злобы, любви и печали,Ненавидит его и жалеет его.Камни тускло сбегают по ленте рекою,И Маруся, в брезентовой куртке, в штанах,Их ровняет беспомощной, сильной рукою,И поток обрывается круто впотьмах.Из окна у привода канатной дорогиВиден грейдерный путь, что над бездной повис.В блеске солнца скользя, огибая отроги,Вагонетки с породой спускаются вниз.В облаках исчезая часа на четыре,Возвращаются влажными: дождь на земле.Здесь, под вечными льдами, в заоблачном мире,Скалы нежатся в солнечном, ясном тепле.Словно облако, мысль постепенно рождалась:Здесь легко человека причислить к богамОттого, что под силу ему оказалосьДобывать из эльбрусского камня вольфрам.Он сильнее становится с каждой попыткой,Он взобрался недаром наверх по стволу!…Вот Маруся вошла, освещая карбидкойТранспортер, уплывающий в пыльную мглу.Пусть моторы дробилки шумят на Эльбрусе,Там, где горных орлов прекратился полет, —Об одном говорят они тихой Марусе:— Он вернется назад, он придет, он придет!Пусть три тысячи двести над уровнем моря,Пусть меня грузовик мимо бездны провез,Все равно нахожусь я на уровне горя,На божественном уровне горя и слез.Потому-то могу я улыбкой утешнойНа мгновенье в душе отразиться больной,Потому-то, и жалкий, и слабый, и грешный,Я сильнее Кавказа, Кавказ подо мной.