Страница 15 из 150
партии положение. "Группа вдохновителей, организаторов и попустителей экспроприации, -- писал тогда "Голос социал-демократа", орган меньшевиков, -- топит престиж партии, дискредитирует ее в глазах общественного мнения и пролетарских партий"82.
Но этим дело не ограничивалось. Результатом экспроприации было образование внутри партии "никому неизвестной группы", законспирированной от партии и неконтролируемой даже партийным общественным мнением, в руках которой скопляются "значительные денежные средства, добытые запрещенным партией способом", и которая "распределяет эти деньги по своему усмотрению", оказывая тем самым воздействие на политику партии в желательном для этой группы направлении. "Если все это так, -- делал вывод "Голос социал-демократа", -- а это, к сожалению, именно так, -- то, значит, внутри партии существует нечто вроде каморры, заговорщическая организация самого вредного типа, нечто среднее между тайным центральным комитетом и группой подрядчиков бандитного дела".
Наиболее непримиримо в отношении большевиков в меньшевистском лагере тогда был настроен Плеханов, который прямо ставил вопрос о необходимости официального разрыва с большевиками. Как уже отмечено выше, он еще в Лондоне протестовал против слишком мягкого отношения съезда к экспроприаторским похождениям большевиков. Теперь он настаивал на постановке вопроса ребром.
"Читали ли Вы о берлинской истории? -- писал он Мартову еще 9 декабря 1907 г., немедленно же после получения первых сообщений об аресте Камо-Петросяна. -- Дело так гнусно, что, право, кажется нам пора разорвать с большевиками. Очень прошу Вас написать мне, что Вы думаете об этом?"83.
Позднее, после ареста Литвинова и др., когда выяснилось все значение этих событий, Плеханов предлагал меньшевистским лидерам за границей обратиться с воззванием к меньшевикам в России, "КЛИКНУТЬ КЛИЧ" С ПРИЗЫВОМ СПЛОТИТЬСЯ ДЛЯ борьбы ВО ИМЯ
"торжества социал-демократических принципов над большевистским бакунизмом". Он считал, что есть все шансы на успех в этой борьбе, при одном обязательном условии:
"Только надо, конечно, говорить до конца и отказаться от того страха перед большевистской Марьей Алексеевной, которым всегда отличались меньшевики и который никогда не был началом премудрости. Начало премудрости, это -- как раз обратное поведение, полное бесстрашие"84.
Для Плеханова в этом последнем случае речь шла о беспощадной критике большевиков не только за экспроприации. "Большевистским бакунизмом" он называл весь их курс на восстание всю их тактику "вспышкопускательства"85, и считал необходимым в этой борьбе идти до самых крайних выводов, не останавливаясь
перед формальным разрывом организационных связей. Среди остальных представителей руководящей группы меньшевиков за границей настроения были различные. Ближе всех к Плеханову в этом вопросе стоял Мартов; но, конечно, различия касались лишь вопроса о формах и организационных выводах: необходимость самой решительной борьбы против экспроприаторской эпопеи признавали все без исключения. Положение было крайне напряженным.
Решение ЦК о передаче расследования всего этого дела в руки Центрального заграничного бюро (ЦЗБ) в некоторой степени разрядило эту напряженность: так как в ЦЗБ в подавляющем большинстве были меньшевики (пять меньшевиков против двух большевиков)86, то создавалась уверенность в возможности вскрыть правду на путях внутрипартийной легальности. Огромное большинство, которое создалось на Лондонском съезде против экспроприации, казалось, давало гарантию на то, что такое же большинство будет и в ЦК за проведение необходимых мер против большевиков, эту резолюцию нарушивших.
Главную работу по расследованию взял на себя Г. В. Чичерин.
Большевики с самого начала ставили расследованию всякие препятствия. Более крупные из них по своему положению в партии обычно отказывались от дачи каких бы то ни было объяснений: тогда утверждали, что такую директиву они получили от руководителей фракции. Другие давали уклончивые и явно неполные объяснения. Но настроения широких кругов сочувствующих были благоприятными для расследования. Охотно давали показания и немцы -- именно с их помощью было установлено, что бумагу для печатания фальшивых трехрублевок заказывал лично Красин. Роль последнего вообще вырисовывалась с достаточной полнотой. Появились указания и относительно роли Богданова. Из "коллегии трех" вне поля зрения расследования оставался один только Ленин: он был предусмотрительнее всех других.
Большевики, входившие в состав ЦЗБ, т. е. Алексинский и Житомирский, с самого начала изнутри ЦЗБ саботировали следствие. Позднее, когда следствие целиком перешло в руки большевиков, Житомирский рассказывал в своих показаниях, как они это делали:
"Атмосфера была фракционной, приходилось многое скрывать от т. т. меньшевиков (потому что меньшевиками велась агитация против большевиков) и скрывать даже от большевиков и от Кона, потому что симпатии его были на стороне меньшевиков. Например, бумага на склад попала через известного товарища, а Кону мы этого не говорили. Я этого сам не знал, и когда даже узнал, не сообщил Кону, зная меньшевистские симпатии Кона, боялся, что это станет популярным во всей партии"87.
Особенно ожесточенную кампанию против ЦЗБ и характера ведения им расследования вел Алексинский, в то время особенно близкий к Ленину. В ряде писем в ЦК Алексинский доказывал, что дело носит фракционный характер и что большинство членов ЦЗБ не только являются в качестве меньшевиков стороною в этом деле, но и что они по своему партийному стажу не являются достаточно компетентными, чтобы разобраться в тех партийных тайнах, которые им в процессе расследования становятся известными; особенно настаивал он на неконспиративности того порядка расследования, который был заведен ЦЗБ и который, по его мнению, делал возможным раскрытие этих секретов перед царской полицией. Тот факт, что последняя обо всех этих секретах узнавала ни через кого иного, как второго представителя большевиков в ЦЗБ, Житомирского, стал известен лишь много позднее.
Несмотря на всю настойчивость Алексинского, ЦК, действовавший в России, продолжал подтверждать полномочия ЦЗБ. Правда, в заседании 1 апреля 1908 г., заслушав письмо-протест Алексинского ("тов. Петр"), ЦК принял следующее решение: "ЦК постановил запросить представителей национальных групп по этому поводу и послать в ЦЗБ следующее заявление: ЦК обращает внимание ЦЗБ на то, что ЦК получена жалоба, свидетельствующая о неконспиративном ведении дела и что в виду этого возник вопрос, не является ли желательным составление для ведения этого дела особой комиссии с соблюдением всех условий, гарантирующих беспристрастие следствия"88.
Но это предложение, принятое по настоянию большевиков-- членов ЦК, не было поддержано национальными социал-демократическими организациями, представители которых в ЦК играли тогда решающую роль. Об этом свидетельствует частное письмо Л. Тышко к Алексинскому от 11 апреля 1908 г., который дает обоснование своему отказу поддержать предложение Алексинского об отстранении от следствия ЦЗБ.
"Вот в немногих словах мое мнение о Вашем конфликте в Бюро из-за следствия, -- читаем мы в этом письме. -- Я вполне понимаю Вашу позицию психологически, но политически она, по моему мнению, несостоятельна и может повредить партии. Нам, т. е. ЦК и партии, необходимо раздавить голову гидре инсинуаций, клеветы, нашептываний и сплетен, которые окружают это дело. Имеются товарищи, которые желают нажить на этом деле политический капитал и сделать его ареной фракционной борьбы. Поэтому именно необходимо участие Бюро в следствии, так как Бюро представляет отчасти круги самых ярых обвинителей. Участие Бюро лучше всего даст ЦК возможность "испортить игру" некоторым товарищам, желающим ловить рыбу в мутной воде. По сравнению с этим соображением все остальные являются второстепенными. Партийность и фракционность следствия не страшны, я не счи