Поветлужье

Радка вскинулась и нечеловеческим усилием потянула кол из земли. Тот выскочил, и она пошатнулась, стала запрокидываться назад. Однако все‑таки успела вывернуться от притянувшей ее земли и бросилась наперерез буртасу. Тимка уже поворачивался, но еще судорожно пытался взвести самострел, наступив ногой на рычаг, а рукой орудуя «козьей ножкой». Радка, видя, что уже не успевает, оттолкнулась обеими ногами и стремительным броском, выпростав вперед руку с колышком, прыгнула вдоль земли на бежавшего мимо нее буртаса… За мгновение до этого последовал щелчок взведенной тетивы, и Тимка выпрямился с наложенным на самострел коротким болтом, однако острие клинка уже летело ему прямо в живот.

Все произошло одновременно… Колышек ударил по вытянутой руке буртаса, щелкнула тетива спущенного самострела, и лезвие, страшное лезвие пронзило фигуру Тимки.

– Тимка!!! Тимка! Тимка… – Радка ползла прямо по скрючившемуся телу поверженного воина, цепляясь портками за оперение торчащего из него болта, и судорожно повторяла мальчишеское имя, надеясь, что тот, уже упавший на колени, не рухнет на землю совсем.

– Тимочка… родненький, не умирай… не умирай, солнышко.

– Да что ты, Радка… все хорошо, ох… Меня лишь чуть‑чуть задело.

– Сей миг тебя в лодку посажу, и до гурта враз доберемся… Не успеешь оглянуться… – Радка обняла своего спасителя, и рука, дотронувшаяся до его рубашки, сразу испачкалась в теплой жидкости. Голос ее дрогнул, а губы смогли выбросить из себя лишь какой‑то невнятный писк: – Ти‑и‑имка…

– Нет там лодочки, отпустил я ее по течению, чтобы они не поплыли дальше, если что… – Голос его прервался, и тело вздрогнуло, но он все‑таки продолжил: – Жив твой отец, Радка, ощутимо его приложило, но он жив, я его перевязал и там оставил. Ты, главное, доберись, расскажи про него…

– Тимочка, я тебя не оставлю, я тебя… – замолчала она, чувствуя, как бессильно обвисает его тело. – А‑а‑а‑а‑а‑а! Тимка!!!

Глава 17Ушкуйники

– Нет, нет же, полусотник! Перекатом да в полном доспехе не минуешь ты меня. Прыти не хватит – и располосует тебя мой меч до костей. Тяжела бронь, абы в ней скакать подобно этому… как ты назвал давеча? Стрекозлу? Козел со стрекозиными крыльями али другое что? Тьфу… Дьявольское наваждение ты своими словами в мыслях вызываешь. Где токмо видывал такое… – Воевода повел плечами и, бросив тяжелый деревянный меч под лавку, сам плюхнулся на нее всем своим немалым от брони весом поближе к сидящему там Радимиру. – Не надо было тебе кольчугу снимать… мнилось мне, что польза будет, ежели ты на своей шкуре сквозь поддоспешник удары меча ощутишь. Авось держаться от острых железок с того мига подальше будешь. Ан нет, щит бросил, прыгать через голову стал – так и самого себя немудрено на меч вздеть. Это тебе не засапожником под чужим ухом ковыряться, тут другое разумение нужно… Да ты подползай, подползай. Али сил нет? Так вина в этом лишь твоя. Пошто вздумал на заре людишек баламутить? Я вечор засиделся допоздна, так самый сладкий сон мой прервал…

– Да то не я был, это Агафья криком изошлась. – Иван кряхтя приподнял свое непослушное тело и пододвинул его поближе к лавке.

– Агафья… перепужал бабоньку до полусмерти. А стала бы она заикой? Как в таком бы разе перед Любимом ответ держал?

– Заикой… это она меня почти заикой сделала. Как бадейкой шандарахнула! – Полусотник наконец оперся о лавку и немного перевел дух.

– Шандра… ахнула. Зачастую у тебя такие слова проскакивают, что понять их невозможно до конца, однако ахнул ты от бадейки, сказывают, нетихо. И на кой ляд те такие игрища нужны? Объясни, сделай милость…

– А как иначе определить наши слабости? Давай посчитаем, что выяснили. Во‑первых, дозор ни к ч… Понял, понял, не поминаю. Никуда не годится. За ворота уже пробрались, а дозорный только рот успел раззявить на вышке. А если бы буртасы так подошли? Еще раз повторюсь – сильно повезло нам, что побить их сумели, больше такой удачи не выпадет. Во‑вторых, раззявил он свой рот лишь после того, как его стрелой сняли, ну… за это он, надеюсь, получит свое, а вот остальные что делать стали после крика Агафьи? В исподнем да безоружные на улицу выскакивать? Так мои хлопцы их как раз на выходе из землянок ждали. В итоге – еще пять твоих «условно убитых». Правда, не весь народ разобрался, что почем, некоторые с топорами и жердями полезли на «леших» моих, а те ведь даже слова по‑нашему не могут сказать. Только «бе» да «ме», егеря, итыть их в задницу. Хорошо, что охотников я расставил среди отяков, те успели встрять и объясниться, иначе без смертоубийства могло и не обойтись. Эта зарубка нам на то, что язык друг друга надо изучать.

– Пусть они наш изучают, – вмешался воевода. – Нешто мне надо по‑отяцки лопотать? Они же под мою руку пошли, а не я!

– Так‑то оно так, – терпеливо ответил Иван. – Только запомни: самые гнусные проблемы выползают, когда между двумя народами искра неуважения проскальзывает. Конечно, в первую очередь надо именно им учиться для того, чтобы команды наши правильно понимать. Да и в мир если выйдут с торговым караваном – без нашего языка там никуда. Однако вежу к ним тоже надо проявлять. При случае пару фраз вставить, пошутить как‑нибудь на их языке, пусть даже впросак попадешь и посмеются над тобой. Тебе это ничего не стоит, да и послушание их потом наверстаешь, а им лестно будет, что воевода ими не гнушается. Ну да это я отвлекся… Теперь в‑третьих. Это уже пошли наши проблемы, когда дружинную избу решили взять наскоком. И так понятно, что с саблями и мечами в сенях особо не развернешься. А после того, как ты со Сварой лавкой в избе их повалил, оружие отнял и взашей всех выгнал, стало совершенно понятно, что в тесном пространстве биться мы совершенно не умеем. Так что надо подумать, как из этой ситуации вылезти. Взять те же гирьки – ими управляться неудобно, когда меч в руке. Так мне кажется, по крайней мере. Однако не факт, что я прав, надо пробовать. А вот самострелы короткие точно нужны, да и ножи надо учиться из любого положения бросать. А еще людей расставлять по местам, чтобы каждый знал, что делать надо при штурме, короче, навыки эти еще отрабатывать и отрабатывать. И защиту, и нападение. Однако прежде надо разбить полусотню по способностям. Вот в следующий раз вторую половину попробую в деле и начну делить. Утром же я только два десятка приводил, остальные строиться помогают.

– И когда тот раз наступит? – ухмыльнулся воевода.

– Так я тебе и выложил… – Полусотник все‑таки втащил свое побитое тело на лавку и прислонился к бревенчатой стенке дружинной избы. – Хотя нет, скажу. Завтра утром. Или на следующий день. Жди. Спать не будешь ночь‑другую, а я днем приду или на закате, как внимание твое ослабнет.

– Хитер ты, – прищурился Трофим. – Однако на такие ухищрения твои я согласен. Только пригони своих к концу дня на выучку. Мы со старшими дружинными покажем им, как меч в руках держать, да погоняем, чтобы ночами спали, а не по лесам разгуливали… А то ладно бы меня разбудили! Свару так прямо с бабенки какой‑то сорвали… Ворвался в избу весь заполошный, в какой‑то трухе и сене, глаза красные с недосыпа, сразу лавку в руки схватил и пошел войско твое мутузить. Немудрено, что он тебе поутру такой урок устроил, что ты ноги еле таскаешь.

– Да он каждый день меня так изводит, ты к вечеру только полировку на меня наносишь для крепкого сна.

– Хе… – хмыкнул Трофим. – То‑то я смотрю, что ты внимания вдовицам нашим не уделяешь. Али ответишь, что тебе их пламенные взгляды в диковинку? Может, не устраивают они тебя чем? Так девиц в веси много, перебирай хоть до морковкиного заговенья… И дитё лишним не будет, землицу тут поднимать и поднимать, а в старости будет кому воды поднести.

– Вот насчет этого я как раз и поговорить хотел…

– Да тут не говорить надо, а по кустам баб тискать, как Свара, – скорчил издевательскую рожу Трофим. – Он там своих суженых каждую ночь находит. Али не работает что у такого воя, как ты?