Поветлужье

Того принесли без сознания с обломанной стрелой, засевшей в грудной клетке, и диагнозом «не жилец». Помолившись Богу, что наконечник стрелы после иссечения не застрял внутри, Вячеслав заметил пенящуюся кровь в ране и, прислушавшись, уловил доносящиеся свистящие звуки. Наскоро обработав место ранения и прижав к нему небольшой кусок холстины, он под недоумевающими взглядами людей, которых почему‑то сразу не догадался выгнать, плотно прижал разорванный полиэтиленовый пакет к груди раненого и тут же наложил тугую повязку, предварительно попросив окружающих в этом ему помочь.

– Вот теперь жить будет… если не помрет, – произнес он, устало усаживаясь на лавку. – Да все нормально должно быть, несите его в горницу и на пол кладите, только постелите что‑нибудь. Да, еще воды подогрейте, если время есть. Он очнется – и сразу пить попросит.

Следом был доставлен дружинник с раздробленной челюстью, которого принесли почти задохнувшимся. Ругаясь матом, Вячеслав перевернул бессознательного воина, спасшегося только наличием прикрепленной к шлему лицевой маски, на бок и попытался освободить его рот от сгустков крови, однако запавший язык не дал ему даже просунуть туда пальцы, а дальше оттягивать челюсть он просто побоялся. Тогда недолго думая он просто посильнее схватил язык и, вытянув его, насколько можно, пришпилил к столу иголкой под ошеломленные взгляды весян. Наложив в итоге дружиннику на челюсть фиксирующую повязку, Вячеслав настоял, чтобы один из общинников остался и наблюдал за обоими лежащими пациентами, объяснив, что надо делать и при каких признаках нужно звать его.

Далее пациенты шли потоком. Вместе с новостями. Кто‑то еще раньше получил резаные раны от бесконечного потока стрел, первые полчаса вслепую посылаемых разъяренными после вылазки дружинников буртасами, кто‑то упал в темноте с помоста и подвернул ногу. Вячеслав вправлял конечности, чистил раны от грязи и мертвых тканей, промывал их и накладывал приготовленную кашицу или мох в зависимости от практикуемых ран. Перед самым рассветом ему даже принесли ополченца со стрелой в глазнице. Натянув обратно откинутое покрывало, Вячеслав осторожно задал вопрос:

– А что этого‑то принесли? Думаете, я мертвых на ноги ставлю?

– Да ить… кто его знает. Наказ был нам от Трофима Игнатьича… всех сюда.

– Вот что, ребята, я не колдун и не святой человек, чтобы такими вещами заниматься. Я простой лекарь. В основном скотину лечу, – насмешливо произнес Вячеслав, оглядывая смутившихся общинников. – А вас уж – так, заодно… Уносите.

Только поздним утром, когда кто‑то заглянул и начал жаловаться на заболевшую животом скотину, лекарь понял, что наступил перерыв, и, пообещав заглянуть попозже, забылся на лавке неспокойным сном.

А после полудня его растолкали и, многословно извиняясь, сказали, что его срочно зовет воевода, Трофим Игнатьич. И о раненых ему можно пока не беспокоиться – хуже тем не стало. Однако когда он попытался сразу выйти на улицу, его вежливо остановил дружинник и дал ковш холодной воды умыться прямо в сенях.

– Проснись поначалу, лекарь, – участливо сказал тот, представившись Петром. – Ворог по деревьям на холме воев посадил с самострелами да лучников рядом поставил. И шагу ныне не дает ступить по веси. Уж и не знаю, пойдут ли они на приступ, да и ссадили мы двоих, но передвигаться надобно, как я повелю. След в след.

Однако добрался Вячеслав до дружинной избы спокойно. То ли осторожность Петра в этом помогла, то ли лучники на холме прозевали, но факт остался фактом – ни одной стрелы в них выпущено не было. Взобравшись из подклети в избу по приставной лестнице, Вячеслав коротко поклонился десятнику, вызвав у того одобрительный кивок и ответное приветствие.

– Здрав будь, лекарь. Ведомо мне, что ночь ты всю провел с ранеными, да весть срочная пришла, кхм‑м… Прилетела точно под оконце избы нашей. Токмо… не я один грамоте разумею, да разобрать мы не можем, что там писано. Али твой человек какой писал? – Трофим кивнул на стол.

Там сиротливо лежала оперенная стрела, а также развернутая берестяная грамотка, прижатая по краям двумя тяжелыми ножами. Вячеслав нагнулся и начал читать вслух наспех вырезанные кривые буквы: «Папка, ворогов побили. Дядя Ваня ушел к отякам за воями. Обещал вернуться ночью. Вовка».

Глава 12Осада

Холодная вода все‑таки добралась до нутра, и зубы, до этого просто выбивавшие чечетку, зашлись мелкой барабанной дробью.

– В‑в‑в‑в‑се, с‑след‑дующий! – Николай выскочил из воды на скользкий глинистый обрыв, оперся руками о травяную кочку и, подтянувшись, вывалился наверх. Руки сами собой обхватили плечи, а ноги пошли вприпрыжку. – Пить надо меньше… мен‑ньш‑ше надо пить…

– К костерку ужо придвинься, долее всех в речушке пробыл. – Любим скинул нательную рубаху, перекрестился и полез в воду на замену Николаю. – Али иди погрейся у «бабы», подергай ее за сиськи, коли руки не устали…

– И то дело. – Николай отодвинул в сторону одного из плотников и схватился за толстую веревку, на которой через блок была подвешена деревянная «баба» – кусок тяжелого бревна, изготовленного из топляка, которое иначе чем вдвоем было не приподнять. Блок же представлял собой отпиленный кругляк от того же дубового бревна с выдолбленной по краю канавкой и прожженной то ли углями, то ли железом широкой дырой посередине. Изнутри он был смазан дегтем и вдет на толстую жердину. Та была перекинута наискось через речку, и каждая ее сторона держалась на трех перекрещенных кольях.

– Эх, дуби‑и‑инушка, ухнем!

Хрясь!

– Эх, зел‑е‑еная, сама пойдет!

Хрясь!

Очередная дубовая свая входила в илистое дно, перегораживая узкое русло лесной речки частоколом редких зубов, выстроившихся в два ряда параллельно друг другу. Темная вода уже начала вспучиваться в месте рукотворной запруды мелкими бурунами, обтекающими человеческие тела, возившиеся в холодной воде. Водяные косички вихрились и около упомянутых свай, которые впоследствии должны будут служить опорными быками[12] для уже приготовленных на берегу и обтесанных с двух сторон бревен. Последние должны быть плотно заложены меж двух рядов опор сразу после их забивки, для большей прочности углубляясь своими краями в крутые берега лесной речушки. Чуть в стороне один из плотников уже вытесывал лоток из предварительно расклиненного и расколотого толстого бревна, по которому и должен пойти основной поток воды после возведения плотины. Двое других пытались соорудить из квадратного круглое, сбивая толстые тесаные доски в два огромных (метра три с половиной в диаметре) колеса, которые потом надлежало еще соединить между собой и посадить на одну ось. Кроме того, это сооружение впоследствии должно прирасти внутренними карманами, тоже составленными из теса. Они будут наполняться набегающей сверху водой из лотка и крутить под ее напором махину водяного колеса, обильно смазанную в местах сочленения вала с неподвижной основой дегтем. Еще предстояло собрать на той же оси малое силовое колесо, нашпигованное в пазах дубовыми штырями и крутящее своего ортогонально расположенного собрата, закрепленного на вертикальной толстой жерди. По крайней мере, так поначалу задумывалось. Заканчиваться внизу эта слега должна была чем‑то вроде пропеллера, перемалывающего в выкопанной и застеленной досками яме куски смоченной водой глины. В мечтах Николая были предусмотрены еще несколько механизмов, которые планировалось достаточно просто менять друг с другом, отводя жердь в сторону и перенося сцепление на что‑то другое. Соединение с силовым колесом, конечно, получилось бы аховое, и наверняка дубовые зубья потом пришлось бы достаточно часто менять, но зато в скором времени можно было запустить и глиномешалку, и пилораму. Для последней, правда, не хватало самой главной детали – ножовочного полотна. Поначалу для распиловки бревен Николай хотел выковать круглый зубчатый диск, но потом раздумал, поскольку засомневался, сумеет ли он изготовить достаточно большой по диаметру и сбалансированный железный круг. Гораздо легче отковать узкое длинное полотно и приспособить его на раму по типу лучковой пилы. Можно даже использовать уже готовое, если плотники поделятся им на первое время, получив выгоду с аренды теми же досками…