Страница 66 из 72
* * *
90. «Не камень, а карточный домик…» — Современные записки. 1935. № 57. С. 233–234.
91. В дубах («Из многих деревьев…») — Последние новости. 1933. 21 декабря. № 4656. С. 3.
92. «Что ты? — комочек праха…» — Прожектор. 1934. № 25. С. 2.
93. «Пустых сердец прохлада…» — Последние новости. 1934. 25 января. № 4691. С. 3. Под названием «Среди зимы», с разночтениями в строках 2 («Страшней румяных зим»), 8 («Пленявший столько лет») и дополнительной 5-й строфой: «Но почему так тленно / Все то, что любим мы, / Средь голубой вселенной, / Средь ледяной зимы?»
94. «Как было бы скучно…» — Последние новости. 1934. 12 апреля. № 4767. С. 3. С дополнительными строфами после 1-й строфы («Без адских мучений / В разбитых сердцах / И без приключений / На страшных морях) и после 4-й («Где только удача / И золота звон, / Любовь, но без плача, / И длительный сон. / Как скучно: текущий / Незыблемый счет / Все лучше и лучше, / Брюшко и почет»).
95. Сердце («Тебя, как ключиком часы…») — Последние новости. 1935. 26 сентября. № 5299. С. 3. 6-я и 7-я строфы переставлены местами, дополнительная 8-я строфа: «О, бедное! Все на земле / Ты радовало, утешало. / В таком комочке, как в тепле, / Большое счастье возникало».
96. Зима («Как странно на лужайках идеальных…») — Последние новости. 1936. 13 февраля. № 5439. С. 3. С разночтениями в строках 17–20 («И стыдно мне подумать о фланели, / О грелке и фуфайке шерстяной, / Когда зима, как рай, и все в метели, / И ты в балетной юбочке одной») и дополнительной строфой после 8-й строки: «Таков и страшный мир бездомной музы, / В котором холодно душе твоей, / В котором зябнут пальчики от стужи, — / Рай в инее, зима средь орхидей».
97. «Вижу потрясенный воздух…» — Последние новости. 1936. 7 мая. № 5523. С. 3. Под названием «Элегия» и с дополнительными строками после 15-й строки: «Что теперь нам делать, братья? / Могут жить в такой пустыне / Только смуглые арабы / И двугорбые верблюды».
98. «Не Бог, а жалкий червь. Комок навоза…» — Последние новости. 1935. 12 сентября. № 5285. С. 3. В составе цикла из двух стихотворений (2-е стихотворение — «Быть может, лихорадит нас, и мы…») под общим заголовком «Из записной книжки», с разночтениями в строках 3 («Не Промысел, а бочка водовоза…»), 18 («Но недостоин гневного презренья…») и 19 («Ползущий к Богу червь, несчастный брат…») и дополнительной строфой после 8-й строки:
99-102. Стихи о Европе — Современные записки. 1933. № 51. С. 181–183. Без разделения на отдельные стихотворения, с разночтениями в строках 11 («И страшно говорить
о Боге»), 15–16(«Мимолетная, как антилопа, / Пугливая, как олень»), 19 («Народы, коней и Трою»), 24 («Скептических книг») и дополнительной строфой после 11-й строфы: «И мы отлетаем в сиянье / Густых африканских звезд, / Мы покидаем дыханье / Насиженных теплых мест».
«Стихи о Европе» Ладинский предложил «Современным запискам» еще в начале 1932 г., но М.О. Цетлину они не понравились. Он забыл о рукописи и вскоре принялся просить у Ладинского прислать что-нибудь для журнала. 25 августа 1932 г. Цетлин писал В.В. Рудневу: «Ладинский ничего не прислал, ссылаясь на то, что у него ничего нового нет и что у нас в “портфели” есть его небольшая поэма (55 стр.). Но поэма мне не очень по душе, и к тому же я не нахожу ее и не помню — дал ли я ее кому-либо из редакторов или забыл в Париже. Я мог бы попросить ее у него дубликат, но не хочу» (UIUC. Sophie Pregel and Vadim Rudnev Collection. Box 4). Две недели спустя, 6 сентября, Цетлин вновь писал Рудневу о том же: «Послал ли в редакцию свою поэму о Европе (55 строк) Ладинский. Если бы Кнут не пошел и было бы место — ее можно было бы напечатать. Она, по-моему, тоже слаба и тоже интересна по теме. Если не пойдет, я напишу ему, что он не поспел к номеру» (Leeds. MS 1500/3). Судя по всему, редакция именно так и поступила, отложив «Стихи о Европе» до следующего номера журнала, который вышел уже в 1933 г.
Отзываясь на очередную книгу «Современных записок», Георгий Адамович писал: «Мне лично показались прелестными стихи Ладинского, взволнованные и легкие, проверенные безошибочным внутренним слухом. Какой это одаренный стихотворец! В его строках, в его строфах дана как бы гарантия от срыва: они летят, как птица, — и, как птица, не могут упасть» (Адамович Г. «Современные записки», кн. 51-я. Часть литературная // Последние новости. 1933. 2 марта. № 4362. С. 3.
Четвертую книгу стихов Ладинский подготовил одновременно с третьей, и на обложке «Стихов о Европе» в перечне изданий автора значился подготовленный к печати сборник под названием «Пять чувств». Осенью следующего года сборник был опубликован тиражом 500 экземпляров: «Пять чувств: Четвертая книга стихов» (Париж: YMCA-Press, 1938). Тексты стихотворений печатаются по этому изданию.
19 ноября 1938 г. Ладинский записал в дневнике: «Получил первый экземпляр “Пяти чувств”. Вышла четвертая книга стихов. Неужели будет и пятая? Как-то не верится. Книга издана отлично, но обложка типографская, набор, рамка. Немного (по-римски) сурово. Но уже нет того волнения. Вышла и вышла. Я теперь знаю цену “слов”. Кое-кому эти стихи доставят радость, пошипят враги, критики напишут по кисловато-сладенькой статейке. Вот и все» (РГАЛИ. Ф. 2254. Оп. 2. Ед. хр. 27).
Критики свои статьи, действительно, написали, но наиболее интересно в них оказалось не соотношение кислоты и сладости, а отдельные наблюдения.
На этот раз первым откликнулся В.Ф. Ходасевич: «Не всем людям дано понимать в литературе. Но из всех видов литературы всего труднее для понимания — поэзия. Первая, ближайшая причина, конечно, заключается в том, что слишком большое значение имеет в поэзии форма: большее даже, чем в музыке или в живописи. Не зная, как “делается” роман, или картина, или симфония, не умея проникнуть во внутреннюю их жизнь, все-таки можно без особенной подготовки воспринять их непосредственное воздействие, идейное или эмоциональное. В поэзии никакое “чувство” и никакая “идея” не воспринимаются сколько-нибудь удовлетворительно, если мы не умеем почувствовать или даже осознать их связь с формою. Конечно, стихотворение или поэма порою оказываются идейно весьма насыщенными, — недаром поэты порой опережают философов. Но и эта насыщенность до конца нераскрываема без раскрытия формы. С другой стороны — целый ряд гениальных поэтических созданий непостижимы без формального постижения, потому что со стороны идейной или эмоциональной они как будто ничего выдающегося в себе не заключают. Именно по этой причине иностранцы, не знающие русского языка, не находят ничего замечательного в пушкинской лирике. Русский же человек, даже не осведомленный в вопросах поэтической формы, “что-то” умеет уже почувствовать даже, например, в “Ночи” (“Мой голос для тебя…”), хотя в ней решительно нет ни глубоких “идей”, ни необычных “чувств”. Однако и этот русский человек в той же “Ночи” сумел бы найти гораздо более “содержания”, если бы умел до конца разобраться в ее “форме”. Можно бы сказать, что “философия” поэтического произведения часто бывает заключена не в том, о чем в нем повествуется, но в строении строфы, в характере рифм, в ходе полуударений, в инструментовке, в цезурах, в анжамбемане, — в тысяче мелочей, ускользающих от “невооруженного глаза”. Мало того, — без понимания этих мелочей смысл поэтического создания полностью не раскрывается не только часто, но даже и никогда.