Страница 73 из 82
И театр, и кино, и телевидение есть и будут. Просто каждый в результате занял в этом своеобразном экотопе свою нишу — кто-то потеснился, кто-то расширился. В этом, вероятно, скрытое коренное отличие культуры от природы — здесь нет борьбы на выбывание, вернее, есть, но применительно не столько к культуре, как явлению, сколько к ее носителям, которые, увы, в реальной жизни всего лишь люди, которым свойственны недостатки простых смертных. Но, как бы там ни было, даже опутывающие культуру силки условностей и капканы бизнеса, взятые из теории естественного отбора, вроде борьбы за зрителя любыми средствами, искусственного повышения рейтинга, морального убиения конкурентов и прочих малоприятных штучек, очень мешая процессу, никак не способны остановить его. Ибо люди, в конце концов, смертны, а искусство вечно, и бизнес, великий двигатель прогресса, подходя к культуре, с точки зрения экономической эффективности (шоу должно окупаться и продолжаться, желательно, в конвейерных ритмах и массовых количествах), ни на миг не забывает о том, что мнение публики изменчиво. Что ныне нерентабельно и забыто, завтра вполне может обрести второе дыхание. И, соответственно, окончательной сдаче в утиль не подлежит ничто.
Есть, однако, сегменты рынка, куда гигантам масс-медиа тыркаться нет резона. Это своего рода заповедники чистой мысли, в которых, разумеется, тоже вызревают перспективные для бизнеса идеи, но не так явно и напористо, как в коммерческих секторах.
Вот тут-то, в первую очередь, и приходится вспомнить о книге.
Будучи концентрацией человеческой мысли (умной ли, глупой ли — в данном случае совершенно неважно, ибо кому-то по нраву попова дочь, а кому-то свиной хрящик), книга дольше всех сопротивлялась вторжению новых технологий. Она достаточно легко «удержала» первый нелегкий хук, нанесенный XIX веком с его массовым почтением к журнально-газетной продукции; фактически, она проникла в нее, стала ее органичной частью, превратившись в «выпуски с продолжением». Устояла она и под натиском (казалось бы, почти смертельным), когда в бой пошло телевидение. Просто выяснилось, что желающий думать все равно никуда от книги не денется; ведь, согласитесь, экран представляет нам «вторичное» действо, задуманное, исполненное и отредактированное хоть и для зрителя, но не им самим. Книга же дает читателю не только право, но и возможность стать полноправным соучастником процесса, создавая в своем воображении миры и образы, пунктирно очерченные автором. И Атос, и Воланд, и Хома Брут, и Румата Эсторский, и гном Гимли — они ведь только для тех одинаковы, кто знает их в одной-единственной экранной ипостаси. А для каждого читателя они разные, и в этом состоит особая, ни с чем не сравнимая прелесть чтения.
А если и сравнимая, то разве что с полной абстракцией модерновой живописи, когда, глядя на сплетение полос и пятен, каждый строит картину для себя сам, руководствуясь ассоциациями и опираясь лишь на тему, заявленную названием.
В этом смысле книга, конечно, бессмертна. Пусть даже и в электронном виде, ибо ряды букв остаются рядами букв хоть на бумаге, хоть на пластике, хоть на экране компьютера. И люди не станут меньше читать. А сетовать на то, что, дескать, нынче народ разлюбил книгу и полюбил видеоигры, право же, не стоит: раньше тоже не все разумели грамоту, и далеко не все из грамотных уважали книгу, многим вполне достаточно было простейших навыков чтения, позволяющих отличить «м» от «ж». И все, как прежде, как в давнюю пору: самое главное — получить доступ, а кто как пользуется волшебным ключиком, это уже его жизнь, и ему решать.
Иное дело, что по мере компьютеризации нашего мира, скорее всего, перепрыгнут с бумаги на жесткие диски все справочные издания, словари, энциклопедии и прочая подручная снасть. А традиционная бумажная книга, скорее всего, в течение ближайших десятилетий удалится в свою экологическую нишу, спрячется от глаз досужей толпы, как некогда спрятались изящные папирусные свитки, а затем и тяжелые, исполненные на тугом пергаменте инкунабулы. Но не умрет. Во всяком случае, до тех пор, пока будут живы настоящие ценители, знающие толк в высоком чувстве ощущения в руке уютного томика, хранящего ни с чем не сравнимый аромат типографской краски, клея и переплета…
Публицистика
Кир Булычёв
Падчерица эпохи[10]
«Малой кровью»
Природа не терпит пустоты. И раз уж таковая образовалась в искалеченной фантастике, ее надо было заполнять.
И тогда пришли новые авторы.
Большей частью это были молодые инженеры и техники, интересующиеся движением науки, часто неискушенные в литературном труде и не вполне талантливые, а то и вовсе бездарные. Некоторые из них сгинули, выполнив свою роль. Другие стали известны и продолжали трудиться на ниве фантастической литературы еще много лет, пережив катаклизмы общественной жизни и проделав любопытную эволюцию к послевоенной «фантастике ближнего прицела» и далее — в наши дни.
Какова была отличительная черта «новой волны» фантастики?
Прежде всего — ее чудовищно низкий художественный уровень. Но это не столько вина ее, сколько беда. В который уже раз фантастика острее, чем все другие виды литературы, отразила те социальные изменения, которые произошли в обществе.
Изменился и сам читатель. Во второй половине 30-х годов читательский уровень серьезно уступал уровню читательской квалификации десятилетней давности. Дореволюционная интеллигенция была в значительной степени истреблена. Ее место заняли люди, обученные профессиональным техническим или административным навыкам, но за их пределами лишенные возможности приобщиться к мировой культуре, так как дозировка образования была достаточно скудной. Для этой новой аудитории, которая и составляла большинство читателей молодежных и популярных журналов, совершенно неважно было, как пишет писатель. Он должен был писать понятно и предлагать пищу, уже усвоенную из газет, как бы иллюстрируя картинками тот образ мира, что был впитан читателем. Даже если авторы и желали поведать о прогрессе в науке, редактура немедленно давала им понять, что важнее сейчас отразить более актуальную проблему — борьбу с внутренними и внешними врагами. Этот феномен был на пользу именно плохим, но умелым писателям, которые использовали страшный голод на остросюжетную литературу.
Произведения второй половины 30-х годов единодушно отражают теорию враждебного окружения и обострения классовой борьбы, они кишат шпионами и вредителями. Однако их служение сталинской пропаганде не следует понимать узко: нельзя забывать, что образ мышления и круг информированности молодых писателей были равны читательским. Они были в такой же степени порождением эпохи. И не все без исключения хитрили и лукавили. Я уверен, что в 1937–1939 годах молодые писатели находились в убеждении, что страна и в самом деле наводнена вредителями и диверсантами. Сегодня мы можем обращаться к той эпохе с объективностью историков, но когда Г.Адамов изображал шпиона Горелова на подводной лодке, то, скорее всего, искренне верил, что ни одна лодка без шпионов не обходится. Найти и разоблачить их — вот наша задача!
Так как известность писателей того поколения была широка, а их современники воспитывались на этих книгах сами и воспитывали на них своих детей, то неудивительно, что «Пылающий остров» и «Тайна двух океанов» многократно переиздавались вплоть до семидесятых годов, став своего рода классикой советской фантастики, наряду с «Человеком-амфибией», «Аэлитой» и «Гиперболоидом инженера Гарина», несмотря на несомненную разницу литературного уровня этих произведений.
Однако влияние романов 30-х годов на последующее развитие нашей литературы невелико. Мне представляется, что послевоенная советская фантастика берет начало от Александра Беляева и, как бы игнорируя двадцатилетие, последовавшее за 1930 годом, в качестве следующей точки отсчета принимает первые рассказы Ивана Ефремова.
10
Окончание. Начало в №№ 6–8 за этот год.