Страница 21 из 50
Вдруг я увидела, что дядя остановился, точно вкопанный. Смотрю, он наклоняется, кидается на колени, достает из кармана свою лупу и долго, внимательно разглядывает нечто вроде крошечной желтой цвели или ткани на громадном сине-голубом камне… Наконец он вскочил на ноги в страшном волнении и знаком подозвал меня к себе, чтобы и я в свою очередь могла подивиться на это чудо. Так вот, дорогой мой папочка, каким образом делаются самые величайшие открытия!.. Знаменитая, долгожданная Brieta parvula была наконец найдена, но уж такая parvula, меньше которой я ничего не могу себе представить… Жалкий, крошечный чахлый мох, такой жалкий, едва заметный, что я, конечно, могла бы сто раз пройти мимо него, не замечая, или же приняв этот клочок мха за прожилку лавы, которой здесь кругом было очень много. Дядюшка был положительно очарован, а я была ужасно рада его радости. Мы пожимали друг другу руки и поздравляли дядю самыми выразительными жестами и взглядами.
После этого я думала, что мы благополучно двинемся дальше, но видя, что дядюшка мой, по-видимому, не собирается даже двинуться с места, а, напротив, намеревается исследовать окрестность того камня, на котором росла Brieta parvula, я знаками дала ему понять, что хочу дойти до подошвы ближайшей горы и на обратном пути зайду за ним.
Было ли то в силу какого-то тайного, необъяснимого инстинкта, или же и мне суждено было сделать свое открытие в этом новом мире, не знаю, но тем не менее меня неудержимо влекло к подножию этой горы. И вот едва я успела обогнуть выступ небольшого отрога Лунных Апеннин, скрывавшего, как оказалось, вход в глубокую и темную долину, как очутилась перед громадной выбоиной в скале, очевидно, пробитой здесь руками человеческими или, вернее, какими-то нечеловеческими руками.
Не подлежало ни малейшему сомнению, что то, что я видела перед собой, отнюдь не было игрой природы, но делом рук каких-нибудь столь же разумных, сколь сильных и могучих существ… Во-первых, открывалась гигантская лестница, совершенно пропорциональная во всех своих частях, которая вела широкими пологими ступенями к величественному перистилю, или двору, из циклопических колонн. Последние были раза в четыре или пять выше и толще колонн собора Святого Петра в Риме, изваяны они из цельного малахита и поддерживались вместо фронтона самой вершиной горы.
Перистиль этот упирался в пространство, обнесенное каменной оградой, пространство, раз в семь или восемь большее, чем сам Колизей. И все это сказочное здание было таких грандиозных размеров и в вышину, и в ширину, и отличалось такой изящностью, такой величественностью, что трудно даже вообразить себе что-либо подобное. Да, дорогой мой папочка, мы с тобой никогда не видали ничего, сколько-нибудь похожего на это колоссальное и великолепное сооружение, ни в Египте, ни на Верхнем Ниле, ни даже в Ниневии. Гигантские чудовища, изваянные прямо в скале, охраняли вход в ограду этого подобия храма; стены были покрыты бесчисленными, удивительной работы фигурами и рисунками, частью выдолбленными в камне, частью изображенными барельефами и раскрашенными самыми живыми и яркими красками.
Общее впечатление было таково, что я стояла, точно остолбеневшая, при виде всего этого великолепия и никогда еще не виданных колоссальных размеров колонн.
«Чьи это мощные руки могли воздвигнуть подобное здание, подле которого самые пирамиды фараонов являлись жалкими творениями пигмеев?!..» — мысленно спрашивала я себя, пораженная, подавленная, почти приведенная в ужас тем, что видела перед собой и чему едва смела верить.
Надо было во что бы то ни стало, скорее сообщить дяде о моей находке или, вернее, о моем невероятном, удивительном открытии, а также удивить и поразить сэра Буцефала. Итак, я, скрепя сердце, с большим трудом оторвалась от созерцания всех великолепий грандиозного сооружения невидимых титанов и со всех ног бросилась бежать к тому горбатому камню, который мог назваться родиной вожделенной Brieta parvula, где я, как и ожидала, застала дядюшку, все еще погруженного в созерцание единственного представителя растительного мира на Лунной поверхности, и сэра Буцефала, только что присоединившегося к нему. С большим трудом мне удалось заставить их последовать за мной, но когда мне, в конце концов, посчастливилось настоять на своем, и они из угождения мне, хотя и неохотно, но все же отправились за мной и пришли к тому месту, куда я хотела их привести, то удивление и восхищение их положительно не знало границ. Дядя почти помешался от радости. Он воздевал руки к небу, порывисто обнимал и целовал меня и старался выразить мне с помощью самых красноречивых жестов всю важность, какую имело мое открытие, но так как это не вполне удавалось ему, несмотря на все его старания, то он с лихорадочным возбуждением вырвал листок из своей записной книжки и, торопливо набросав на нем несколько слов, передал его мне. Я прочла следующие слова:
«Дорогая моя Гертруда, ты первая открыла первый Лунный памятник, о каком когда-либо было известно роду человеческому. Это, кроме того, является несомненным доказательством того, что Луна некогда была обитаема… Твое открытие несравненно важнее всякого другого открытия, какое только могут сделать в настоящее время все наши современные археологи».
Вначале я не вполне понимала, почему это мое открытие могло иметь такую огромную важность, такое серьезное значение. Но поразмыслив немного, между тем как дядя и сэр Буцефал с восхищением рассматривали живопись, барельефы и всевозможные украшения на стенах этого предполагаемого храма, или дворца, я пришла, мало-помалу, к тому убеждению, что подобное здание действительно свидетельствует о том, что здесь существовали некогда люди, не только существа разумные, но еще достигавшие весьма высокой степени развития и культуры.
Вы говорили мне когда-то, по отношению к египетским пирамидам, дорогой мой папа, что только для того чтобы обтесать, поднять и сложить эти громадные камни, требуется самое основательное знание математики механики и различных других прикладных наук; и теперь, при виде этого гигантского сооружения, о размерах которого мы, жители Земли, не можем составить себе никакого, даже приблизительного представления, я подумала то же и не могла не подивиться. Так вот еще один вопрос, оставшийся до настоящего времени весьма сомнительным, теперь решен бесповоротно, раз и навсегда! Этот мертвый в настоящее время лунный мир некогда имел своих обитателей, — и последние были отнюдь не первобытные полудикие существа, стоящие немногим выше животных; нет, это были искусные строители, инженеры, несравненные художники и артисты своего дела. Как же я счастлива, дорогой мой папа, что я, такая невежественная, такая «маленькая девочка», как вы называете меня, могла сделаться волею судеб причиной такого важного, такого капитального открытия, которым вы, дорогой мой папочка, могли бы так гордиться, и которому вы, наверное, будете очень радоваться!
По возвращении в обсерваторию вся радость дяди по случаю находки Brieta исчезла. И знаете ли, почему? Потому что при более тщательном исследовании под микроскопом он убедился в абсолютной тождественности его Brieta parvula с точно такой же разновидностью мха на земном шаре, название которого я уже успела позабыть, мха, чрезвычайно часто встречающегося во всех полярных странах. Правда, его экземпляр был еще более чахлый и выродившийся, но тем не менее, он отнюдь не представляет собой отдельной разновидности. Это открытие произвело на дядю крайне удручающее впечатление; его Brieta разом потеряла всю свою цену в его глазах. Напрасно я старалась его утешить тем, что все же это жалкое маленькое растение имеет за собой то несомненное преимущество, что оно является единственным представителем растительного мира, уцелевшим на Луне. Дядя говорил на это, что только открытие совершенно новой, никому не известной разновидности могло бы явиться несомненным доказательством в глазах земных ботаников, которые, признав ее однородной с уже известной им породой полярного мха, могут дойти до того, что будут утверждать, доказывая происхождение Brieta, что мы занесли ее на Луну вместе с нашей горой и нашей обсерваторией!.. Это, конечно, было бы признаком возмутительного недоверия, но дядя, очевидно, считает своих собратьев способными на все, когда дело идет об умалении значения какого-нибудь нового, самостоятельного открытия или труда…