Страница 19 из 50
Однако буду продолжать этот дневник, который я пишу для моего отца, — ведь это единственное средство, оставленное мне, чтобы беседовать с ним, с моим дорогим и возлюбленным отцом, через разделяющее нас друг от друга громадное пространство. Бедный папа! Что-то он теперь делает там? Почему он не здесь, не с нами, вместо того, чтобы выдерживать осаду в Хартуме? Там, верно, так же жарко, как и здесь, в настоящий момент, и, может быть, там даже много хуже… Бедный папа!.. Когда-то мы опять свидимся с ним?.. Я хотела бы, если нам когда-либо суждено это счастье, иметь возможность описать вам, день за днем, час за часом, всю нашу Лунную жизнь. Жизнь эта монотонна и вместе фантастична; до того фантастична и неправдоподобна, что порой мне приходится укусить себе кончик пальца, чтобы убедиться, что все это не сон, а действительность, что я не брежу, а действительно живу.
Каждое утро или, вернее, каждый раз, когда я пробуждаюсь после нескольких часов сна, в искусственном полумраке моей комнаты, мне нужно никак не менее пяти минут времени и самого несомненного свидетельства Фатимы, чтобы убедиться, что мы действительно находимся на Луне. И вот, в конце концов, я все же вынуждена сознаться, что это в самом деле так, и тогда я сама не знаю, плакать мне или смеяться, печалиться или радоваться этому обстоятельству.
Собственно говоря, мы здесь точно на судне в открытом море, но с той только разницей, что мы при этом лишены возможности выходить подышать свежим воздухом на палубу, если только не считать того, что мы имеем здесь возможность пройтись по эспланаде, благодаря этим проклятым кислородным резервуарам и респираторам. Когда я в первый раз вышла здесь из обсерватории, мне показалось весьма забавным, что мы дышим только так, как обыкновенно пьют, — маленькими глоточками, и ходим не иначе, как скачками и прыжками, точно какие-то клоуны или стрекозы… Но, в конце концов, это становится скучно и надоедливо! Самый маленький морской ветерок, которым я могла бы подышать, гуляя об руку с дорогим моим папой, был бы для меня несравненно приятней!.. Из всех нас только один господин Моони не утомляется и проводит целые дни на воздухе или, вернее, без воздуха! Он ушел сегодня с утра, то есть я хочу сказать этим, тотчас же после завтрака, в новую экспедицию, с целью посетить другое, противоположное полушарие Луны, то полушарие, которого нельзя видеть с Земли и которое вследствие этого осталось совершенно неизвестно не только для нас, простых смертных, но и для господ астрономов. До сего времени никто не видел его, да, вероятно, кроме нас, никто никогда не увидит. Не смешно ли, в самом деле, что Луна обращена к нам всегда одной и той же стороной и никогда не показывает другой? Когда вам сообщают об этом впервые, это кажется нелепым, но вместе с тем это весьма естественно, так как спутница наша совершает вместе с нами свой ежегодный обход вокруг Солнца. Она точно ребенок, который за руку с маменькой своей обходит вокруг карусели деревянных лошадок и все время смотрит в центр на того человека, который приводит в движение эту карусель, и седоки карусели, конечно, будут временами терять из виду ребенка, но зато каждый раз, когда они будут встречаться, будут видеть его только в лицо. Вот что сказал мне по этому поводу господин Моони и что мне показалось довольно интересно узнать. Теперь же, как я уже говорила, наш молодой ученый отправился посетить и исследовать, насколько возможно, то полушарие Луны, которого никто еще не видел даже и издали, при помощи самых усовершенствованных и сильных телескопов. Мы все также были бы очень рады сопровождать его в этой любопытной экспедиции, но он не позволил нам сделать этого, потому что, во-первых, это слишком далеко и утомительно: он говорил, что, по всей вероятности, он не вернется раньше, как через двое суток; кроме того, он сказал нам, что на том полушарии он застанет Лунную ночь и страшный холод. Во-вторых, являлась необходимость захватить ссобой двойной или даже тройной запас кислорода, что было бы крайне затруднительно в том случае, если бы и все мы отправились вместе с ним в эту экспедицию. Словом, как бы то ни было, но господин Моони отправился один, в сопровождении Каддура, но с целым арсеналом подзорных труб, биноклей, различных инструментов, необходимых для всякого рода определений, вычислений и исследований, не говоря уже о запасах провизии, весьма скромных, правда, и состоявших из небольшого количества сухарей, двух-трех жестянок с консервами и небольшой фляги воды. С такого рода запасами он отправляется за триста-четыреста миль! Как это на него похоже! Кроме того, я почти уверена, что вы, дорогой папа, сказали бы при этом: «Немыслимо, чтобы он мог вернуться из этой экспедиции в такой короткий срок, как двое суток, да еще в стране, где нет не только железных дорог, но и вообще никаких дорог или других путей сообщения». Однако господин Моони уверяет нас, что его расчет верен, и что ему потребуется восемнадцать часов при скорости восемьдесят километров в час, чтобы очутиться на другом полушарии Луны, и затем столько же на то, чтобы вернуться обратно в обсерваторию, причем останется в его распоряжении еще двенадцать часов, чтобы отдохнуть и заняться исследованиями, кое-какими вычислениями и набросать необходимые заметки. Как видите, дорогой папаша, на Луне такого рода дальние путешествия совершаются в семимильных сапогах, как в сказке «Мальчик с пальчик».
«При всем том я бы очень хотела, чтобы господин Моони уже вернулся к нам. Страшно даже подумать, что может статься с нами, если, упаси Бог, с ним случится там какое-нибудь несчастье!.. Поверьте мне, однако, дорогой папаша, что при этом я не питаю ни малейшей эгоистичной мысли: вам хорошо известно, о ком я думаю в настоящий момент, произнося эту фразу: „Что сталось бы с нами!“ И в самом деле, ведь не баронет же мог бы вывести всех нас из беды и взять на себя опасную и трудную задачу вернуть нас обратно на Землю!.. Бедный сэр Буцефал, теперь он начинает понемногу оправляться после своего тяжелого плена; но надо было видеть, в каком жалком виде он явился к нам из своего заключения. Невольно вспоминаются слова его верного слуги Тирреля Смиса, который, воздев глаза к небу, восклицал, глядя на своего господина: „Вот, однако, что могут сделать с настоящим нобльмэном два дня, проведенные без „tub“ (ванны)“! Действительно печально видеть, что настоящий нобльмэн, лишенный необходимых условий для своего туалета, становится уже совершенно непрезентабельным, совершенно не авантажным, до того непрезентабельным, что, зная вас дорогой мой папа, я уверена, что при виде его, с небритой бородой, в измятом и грязном белье, со свешивающимися на нос мочального цвета волосами, вы, наверное, дали бы ему десять су и при этом посоветовали бы не пропивать этих денег, а пойти и постараться найти себе работу. Бедняжка, в сущности, мне от души было жаль его! Да и теперь мне бы не следовало смеяться над ним, тем более что я теперь весьма обязана ему. Любезный баронет так усердно занимается тем, что совершенствует мое английское произношение, что если бы нам суждено было пробыть здесь еще недели три, то я уверена, что язык Байрона и Шекспира не имел бы для меня более никаких недоступных тайн. Помните, папа, как много мы с вами смеялись тогда в Лондоне, когда ни вы, ни я никак не могли заставить кучера фиакра понять то, чего мы хотим от него! Теперь уже такого рода увеселения навек будут утрачены для нас, потому что и Тир-рель Смис уже понимает отлично мой английский язык. Я уже говорила вам, папа, что можно думать, будто мы находимся на каком-нибудь большом океанском пароходе. Наша жизнь здесь так же точно размеренна и однообразна. Каждые двенадцать часов мы ложимся спать, а время, когда пробуждаемся и встаем, одеваемся и выходим в большую круглую залу, служащую нам и столовой, или, всего верней, „кают-компанией“, называем утром. Итак, каждое утро дядюшка делает свой докторский и санитарный обход и осмотр, убеждается в том, что все мы в добром здоровье, что воздуху во всех наших помещениях достаточно, что все вентиляторы наши в полной исправности и действуют, как следует. Он также посещает ежедневно и тюрьму, чтобы не лишать своих попечений и тех трех мерзких людей, которые там содержатся в настоящее время. Вы, конечно, знаете, что в его глазах все существа, болеющие, нуждающиеся в его попечении и заботах, без всякого различия их нравственной и физической личности, равны. Когда он возвращается в круглую залу, где мы все поджидаем его, то начинается завтрак. Затем я сажусь заниматься английским языком или даю урок Фатиме. Я очень счастлива, что этот милый ребенок со мной, и с каждым днем все сильнее привязываюсь к ней.